Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

На кладбище встречаются только живые...



Старуха смерила нас враз потяжелевшим взглядом и махнула рукой в неопределённость:
– Там спросите...
***
Оказывается, в России немало мест, где Великая Отечественная война не забыта и не прощена врагу. Не на том не забыта уровне, где парады, оркестры, юбилейные медали и проникнутые пафосом речи.
На том, где – личная память...
* * *
Деревеньку эту мы в ржевских лесных глубинах разыскивали неспроста. Где-то возле неё должен был быть захоронен немецкий солдат, отец Гизелы, которая, не понимая русского, всё ещё доброжелательно улыбалась посуровевшей старухе.
Впрочем, поначалу и та расплылась было в улыбке, когда мы поздоровались и спросили, есть ли в поблизости солдатское кладбище. Обстоятельно, как это умеют деревенские, начала разъяснять, как туда пройти – но:
– На машине, – сказала она, подумав, – вы туда не проедете. Дорога плохая... Я вас пешком провожу.
И продолжала улыбаться, пока один из нас не уточнил:
– Бабушка, мы ищем НЕМЕЦКОЕ солдатское кладбище...
* * *
Приветливость русских сельских старух к путешественникам не имеет границ. Отыскать эту деревеньку невозможно было бы без полутора десятков добровольных помощниц по всей дороге от самого Ржева. Хотя их доброжелательная словоохотливость не всегда давала правильное направление, мы с их помощью всё-таки приближались к нужному месту. А больше источников географической информации у нас и не было. Искомая деревенька была так мала, что могла бы, вероятно, быть обнаружена лишь на армейской трёхверстке – но где таковую взять? Новейший дорожный атлас не помог, а найденная в каком-то «культмаге» карта Тверской области давала в нужном квадрате лишь один знакомый ориентир – славный город Андреаполь. Там когда-то солдатом я был нашим начсвязи полка изловлен с двумя бутылками яблочного вина, контрабандируемого в родную роту. Интересно, в лопухах за вокзалом лежат ещё осколки бутылок, казнённых тогда суровым майором?
В итоге мы ориентировались лишь по ксерокопии немецкой военной карты 1942 года. На ней деревенька – назовём её во избежание неравноправия рядом с другими аналогичными просто «Деревенькой» – значилась. Но без обильных разъяснений едва ли что получилось бы из наших поисков: больше чем за пятьдесят прошедших лет многое изменилось в округе. Так что особой веры германскому первоисточнику не было...
* * *
Германский первоисточник захватила с собой Гизела, каким-то образом заставив генеральный штаб бундесвера разыскать карту в военных архивах. С её помощью она и хотела найти могилу отца, погибшего подо Ржевом и похороненного где-то возле Деревеньки...
* * *
Мы ошибались по поводу германского первоисточника: уже в трёх километрах от трассы Рига – Москва ничего не изменилось в округе за прошедшие пятьдесят лет. То есть ничего существенного. Похоже, оккупанты видели в войну те же самые чёрные домики и покосившиеся штакетники, что встретили нас и сегодня.
Да и для Деревеньки война была ещё недалеко. С одной стороны, – оно, конечно, не сравнить яркость событий: войну и какое-нибудь падение пьяненького электрика со столба. Что тоже, конечно, важно и интересно, но всё же не выдирается таким острым шилом из обыденной жизни патриархального колхоза.
Столб нам тоже показали…
А с другой – войну видели эти самые люди, что сейчас беседуют с нами. Как, например, пузатенький дядечка явно бухгалтерского вида, ответивший на вопрос о немце, который, возможно, стоял в этой деревне и в ней же погиб и был похоронен:
– Рыжий такой, крупный? Да вот здесь он и жил, в моём доме! Ещё мне шоколад давал.
Потом подумал и добавил:
– Наверное, он...
* * *
От отца у Гизелы не осталось ничего, кроме смутного детского воспоминания и сообщения оберкоммандо вермахта о том, что умерший от ран ефрейтор Мефферт покоится на солдатском кладбище возле Деревеньки. Теперь, по прошествии пятидесяти лет, когда границы открылись, она решила найти могилу отца. И обратилась за помощью к нам с Лёшкой, знакомым её родственников в Германии.
* * *
Это было путешествием в прошлое. Изукрашенная счастливым неоном Москва девяностых годов отъехала назад, и мы влетели в восьмидесятые годы в Истре. Где ещё виднелись уверения в высокой популярности штурманских успехов КПСС и на главной площади стоял серебристый Ленин со сложным выражением лица. Казалось, вождь сильно сожалел, что не может сойти с постамента и полакомиться водочкой с котлеткой в местном ресторане, расположенном от него по правую руку, и, словно удерживаясь от искушения, рукой этой он ухватился за собственную жилетку.
А котлетка истринская действительно отдавала социализмом и навевала воспоминания о рыбных четвергах...
Правда, законченность перестроечного облика портило бурное индивидуальное жилищное строительство, говорящее, что не так страшны реформы, как их малюют.
Волоколамск по шкале времени отстоял ещё дальше – он был в семидесятых. А вот вотчина бывшего знаменитого районного реформатора Травкина – Шаховская – явно жила ещё во временах двадцать третьего съезда КПСС. Особенно это касалось дороги.
Впрочем, настоящие русские дороги наши немцы узнали, когда мы съехали, наконец, с Рижского тракта и пошли кувыркаться от деревни к деревне. Описание сэкономим – мы не немцы, нам всё это ведомо. Кувыркаться - самое подходящее здесь слово.
И, наконец, Деревенька. Настоящая русская глушь.
Последняя отметина по шкале времени. Сороковые годы? Двадцатые? Девятнадцатый век? Времена татаро-монгольского ига?
Она подходила ко всему. Традиционные, в веках устоявшиеся образы: бревенчатые избы, остроугольные крыши, маленькие окна. Некоторые дома, кажется, действительно стоят с прошлого века – покосившиеся, вросшие в землю по самые уши. И главное – неухоженные.
Словно Деревенька давно махнула на себя рукой.
* * *
«Бухгалтер» повёл себя дружелюбнее первой старухи. Он даже проводил нас до кладбища, и с охотой объяснял, что и как тут происходило в войну – насколько он запомнил её, будучи пятилетним малышом.
– Если ваш отец был высоким и таким рыжеватым – значит, это он мог жить у нас. Он к нам хорошо относился, – говорил он. – Военные вообще хорошо относились. В доме когда стояли, мать рассказывала, всё чисто у них было. А сами нас даже иногда угощали своими продуктами. Правда, и мы их кормили картошкой. Они же долго здесь стояли, артиллеристы какие-то. Меня он всё на велосипеде катал...
Гизела замирает от этого рассказа. Потом говорит с сожалением:
– Нет, отец здесь не стоял. Его сюда привезли, когда он был ранен...
– А старуха? – бестактно встреваю я. – Что-то она сильно переменилась, как узнала, что мы с немцами приехали. К ней, видно, не слишком хорошо относились...
«Бухгалтер» – а он и вправду оказался колхозным конторским работником – разводит руками:
– Я не видел, с кем вы разговаривали. Но, может, это Федосовна? Старая такая, лет восьмидесяти? Так у неё мужа на войне убили, да малого здесь, в деревне, застрелили – по пьяни, то ли случайно. С тех пор одна векует...
* * *
Кладбища, конечно, никакого нет. Еще во время войны все немецкие кресты здесь были уничтожены, и место упокоения врагов ничем не отличалось от окружающих полей и выпасов. Но все в Деревеньке знают, где оно находится. До сих пор. У Гизелы перехватывает горло от благодарности: за всё время после войны никто так не построил ни дома, ни сарая на этом куске земли.
Кладбище лежит рядом с дорогой, но если по той её стороне дома вытянулись обычной деревенской шеренгой, перемежаемой яблонями и будками с барбосами, то на этой стороне деревня обрывается а пустырь.
Никто не поселился на костях. Даже на костях врага.
* * *
Настоящих немцев в деревне давно не видели – едва ли не с войны. А может, и не едва ли…
И около нас собирается местное население. Что-то вроде митинга. Вопросы, ответы. Воспоминания. Война для русской деревни – что мы о ней знаем? Что немцы били и грабили? «Матка, яйко...»? Что сжигали за неподчинение?
Это было тоже. Но, в общем, половина населения тогдашней страны ведь как-то жила почти три года бок о бок с чужими солдатами, с захватчиками.
Жизнь ведь не сотрешь резинкой – с коровами, которых необходимо кормить, с хлебом, который надо вырастить, с домом, который надо обогревать... Их оставили, крестьян, на милость врагу. Что ж, они приспосабливались...
Из этой лесной деревеньки никто не эвакуировался. Линии фронта здесь не было. Вероятно, никто и не думал, что война дойдёт сюда. Просто жили себе – и однажды вдруг увидели на улице солдат в чужой униформе.
– Разбоя не было, – говорят те, кто пережил нашествие. – Правда, порядок навели свой – это можно, это нельзя. А что делать – слушались. Иначе грозили застрелить.
– А партизаны были?
– Да, были. Далеко от нас. Нас, слава Богу, не трогали. И немцы не трогали. Так и жили. Но не любили их все равно, немцев-то...
Для Деревеньки, оказывается, война – это действительно ещё близко.
Война была в её жизни самым огромным событием...
* * *
Солнце стекает по зубчатой ели, словно капля крови по нечищеному штыку. Пора выбираться – иначе застрянем в лесу на всю ночь. Перед отъездом по просьбе Гизелы заезжаем на русское военное кладбище. Она хочет положить на могилы русских солдат цветы, собранные на том лугу, где в войну было немецкое кладбище.
На обратном пути с кладбища вновь видим Федосовну, стоящую у своего дома. Она смотрит на нас всё тем же стылым взглядом.
Старуха так и не присоединилась тогда к маленькому «митингу», что собрался вокруг нас. Но проводить почему-то вышла.
Гизела просит остановить машину, выходит и дает ей какой-то свой немецкий сувенир. Старуха благодарит односложно и сухо.
Потом всё так же сухо роняет:
– Подожди...
Она уходит в дом и возвращается, неся полкраюхи хлеба и кусок сала.
– Возьмите, – говорит она без выражения. – Целый день, поди, не евши. Дорога вам дальняя...
Tags: Великая Отечественная..., Непереписанная история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments