Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Осколки прошлого

- Послушай, зачем ты делаешь вид, что не узнаёшь меня? Это некрасиво... Недостойно тебя.
Виктор оглянулся в недоумении.
Вообще говоря, он никакого вида вовсе не делал. Они шли с Олегом после «Швейка» - потому он был не на машине – и обсуждали то, что так и не успели до конца обговорить в ресторане.
Виктор любил изредка – именно изредка, потому как часто этот приём не срабатывал – собраться с кем-нибудь из доверенных партнёров или друзей в хорошем пивном ресторанчике. Чтобы именно там и именно за пивом обсудить дела. С расчётом на перспективу. Ибо текущие - постоянные, повседневные - заботы и действия требовали головы именно трезвой и чистой. Слишком много подводных камней вырастало из бурного потока бизнеса. Камней, которые чаще всего хладнокровно ждали своего часа, прячась под пеной, что взбивается этим потоком. Тут не до мыслей о стратегии – с непосредственными заботами и вызовами бы управиться.
И о перспективе остается думать только по вечерам, лёжа в постели и пропуская всё более ленивые мысли через успокаивающееся сознание. Но это не всегда удавалось. Нередко мешала чья-то голова на плече и грудь под ладонью…
А во время таких вот встреч как раз стратегически помыслить и удавалось. Сначала ты тихо и вдумчиво обсуждаешь тему. Затем потихоньку начинает действовать пиво. Тема становится всё более ветвистой, возникают новые идеи и решения. И к тому времени, когда расплачиваешься и выходишь из-за стола, стратегия становится почти ясна. Но неизбежно оказываются недоогранёнными какие-то новые стороны вопроса.
Их они с Олегом теперь и обсуждали.
Потому отвлечённый неожиданными словами Виктор недоуменно оглянулся и воззрился на девушку, сказавшую эту фразу. Лицо казалось хорошо знакомым. Но глядело на него словно из-под воды, расплываясь и искажаясь под толщей прошедшего и случившегося. И образ никак не мог выплыть из глубины прошлого на поверхность настоящего, что мельтешило на эскалаторе станции «Баррикадная»…
Девушка не стала дожидаться, пока его воспоминания обретут плоть. Она резко отвернулась и торопясь побежала вниз, туда, где клубились два встречных потока людей.
Секунду Виктор стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то показалось...
Он подбросил сумку на плече и рванулся вниз.
В конце концов, просто не успел разглядеть…
Виктор догнал знакомую незнакомку уже на перроне. Грубовато схватил за руку. Развернул девушку к себе.
Та устало глянула на него, тяжело подняв веки.
И образ начал всплывать…
- Господи, - смешался Виктор. – Я…
Он помотал головой:
- Я действительно тебя не узнал. Отвлёкся разговором, не успел разглядеть…
И всё равно ещё не узнавал. Очень знакомое, но…
Незнакомка слабо улыбнулась:
- Уже не важно...
- Подожди, подожди, - торопясь, проговорил он. - Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал увидеть! Я знаю, что это ты, но…
Девушка молча наблюдала, не делая по¬пыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. В её глазах всё больше разливалось печали.
Виктор лихорадочно рылся в мозгу, отыскивая вдруг пропавшие слова. Вспышками проносились какие-то имена, образы, лица...
Незнакомка всё с тою же тоскливой болью смотрела на него, прислонясь спиной к полированной мраморной стенке. А он ещё что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и всё напряжённее всматривался в её глаза. Печаль её, казалось, стала проникать и в его душу. Словно фотография в старом проявителе, медленно, мучительно, тяжко в запутавшемся мозгу начало проступать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В «тёмную комнату».
Настя.
Тогда у неё были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне поначалу сбило его, заставив так долго ворошить прошлое.
Олег куда-то исчез.
В памяти Виктора её волосы отчего-то отложились золотистым цветом. Хотя на самом деле были обычными, шатеновыми, разве что посветлее. Длинные, очень длинные. Они поразили его тогда, когда он в первый раз раздел её в своей комнате… Когда она их распустила – до этого он всегда видел их собранными. Пошутил тогда: «Зачем тебе одежда? Прищепки расстегнула – и всё закрыла». «Холодно. И это не прищепки», - отвечала она. «Зато оригинально!» Она смеялась и легонько стукала его ладошкой по губам, то ли изображая смущение, то ли на самом деле смущаясь.
И ведь вполне они были счастливы!
Вот только потом эта нелепая ссора в Серебряном Бору. Господи, теперь уже и причину не вспомнить! А это уже весна, за ней – выпуск, уход в работу, новая жизнь, новые дела. И новые женщины…
Всё промелькнуло в голове в одну секунду.
- Настя!
Какой-то мужичок досадливо толкнул Виктора, чтобы не загораживал дороги. Тот слепо глянул на него, не заметив.
- Настя…
Что было потом? Обрывки.
* * *
Самое важное теперь было, что прошлое, очерченное и очернённое той ссорой и разлукой, истаяло, растворилось, словно чёрный весенний снег в потоках смывающих его светлых ручейков.
Какой-то смутный образ Олега, выдвигающийся из-за спины. Нет, не ушёл, оказывается. Неважно. Всё равно он куда-то незаметно исчез. Хотя, кажется, он с ними пошёл?
Куда-то делся.
Солнце, как желтый мячик. Небо. Шпиль высотки. Протыкает голубизну острой гранью звезды, но круглый обрамляющий её венок мешает. И разгильдяйски растрёпанные облака катаются по нему, как по колесу.
«Поехали в Серебряный Бор?»
«Для чего?»
«А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?»
«Мне было плохо».
«А я обиделся. Дурак».
Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин.
«Тогда тоже был май».
«Не вспоминай больше об этом».
Свет, радость…
Эх, люди, ничего-то вы не знаете! Волнуетесь, спешите куда-то, нетерпеливо копитесь у полосатых переходов, бежите за троллейбусами. Хотите, одарю всех своей радостью?
Губы не хотят слушаться, расползаются в глупую улыбку.
«Давай не поедем туда».
«Почему?»
«Не хочу. Там было плохо тогда».
«Мы встанем на том же месте и проклянём его».
«Поздно. Столько лет…»
«Тогда я знаю, куда пойдём. Поехали в центр. Там есть один прекрасный кабачок. Отметим нашу встречу».
Старые, пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный милиционер на перекрестке. Зарывшийся в зелени особняк, порезанный западным дизайном вывески.
Ты улыбаешься, Настя? Мало! Ты будешь смеяться, ты забудешь о том, что отвела себе и ему только час. Ты будешь удивлена, каким он стал. И не удивлена – каким он ещё мог стать? Впрочем, это неважно, верно? Главное – что он весёлый, лёгкий, интересный. Так хорошо рассказывает... С ним тепло и раскованно. А как он улыбается!.. Снова всё тот же Витька! Всё тот же игривый леопард – со стальными мышцами и спрятанными до времени когтями…
Но сейчас он не играет. У него точно сегодня радость. И он не может вместить её в себя. Неужели это ты, Настя, - его нынешняя радость?
* * *
Не подумал ли он чего лишнего? Это ему уже не та девочка-студенточка, что была влюблена в него, как кошка. Она – зрелая и опытная женщина.
Да, конечно, когда-то она сама его «вычислила» и выбрала. Она сама применила свой женский арсенал, чтобы обратить на себя его внимание и «привязать» к себе.
Но что ж – тогда она ошиблась. Он не «привязался». И она – она не собирается теперь ошибаться снова. В конце концов, за Энтони, что уже подбирался к ней через рестораны и приглашения попереводить, - за Энтони она всегда может выйти замуж. Чуть-чуть преодолеть себя и постараться…
И когда Виктор, посадив её в какое-то подобие карусели и сев рядом, уверенно положил ей руку на плечо, Анастасия немедленно освободилась, мягко отодвинувшись в сторону.
Прошлого нет, дорогой. Я тебе и о жизни свой рассказывала, чтобы ты понял – я и без тебя прекрасно существую.
Прошлое прошло.
Но Вите тяжело противиться, когда он берётся за тебя всерьёз. Он… он охватывает.
И он, негодяй, знает этот аттракцион. Знает, с какой стороны садиться.
Через минуту, когда карусель разгонится, только уж очень упорное сопротивление победит центробежную силу.
А Анастасия никак не может решить, сколь велико должно быть это упорство.
Пока она размышляет, карусель начинает подкидывать на пластиковых волнах, и под сводами павильона множится восторженный визг. Силы природы решают всё за неё. Крепкая рука Виктора надёжно обнимает плечо бывшей возлюбленной.
«Слушай, я давно не делал глупостей!»
«М-м?»
«Я полжизни уже не бросал всё».
«Ты бросал меня».
«Мы можем вернуться в то прошлое. Студенческое. И начать снова».
«Не поздно?»
«Пошли!»
Чуть запыхавшись, они вышли к набережной. По реке, вздыхая и ворча, натужно ковылял пароходик. Робко тыкались в замасленные камни набережной жёлтые окурки.
Постояли немного на берегу, поговорили о реках, о пароходах, об окружающей среде. О Соловках, куда Витя ездил кататься на байдарках. Потом зашли в беседку, что прилепилась над водой.
Виктор уверенно положил руку Насте на талию. Она не заметила. Очень увлечённо рассматривала здание штаба Сухопутных войск на противоположном берегу. Красивое здание, да.
Помолчали. Мимо с какой-то даже демонстративной гордостью прошлёпал ещё один пароход. С него лился речитатив на тему того, что кто-то на ком-то любит каждую трещинку. На палубе курили.
К беседке подошли трое сморщенных дядек. Виктор смерил их мрачным взглядом, но на дядек это не произвело впечатления. Одни из них полез в продолговато оттопыривающийся карман.
Виктор спрыгнул вниз, снял Анастасию. Вознамерился было так и идти, обнимая её за талию, но та вежливо, но решительно высвободилась.
«Я не люблю так», - свободно сказала она.
На Воробьёвых горах было почти пусто. Лишь в кустах спал какой-то мужичок, натянув на лицо кепку. Нога его в замызганном ботинке мелко шевелилась.
Сверху спящего внимательно рассматривали два милиционера. Потом один из них начал спускаться.
Пьяный невнятно замычал, вяло отмахиваясь. Из его горла начали пробивать себе дорогу вольные звуки богатой русской речи.
Милиционеры, однако, этим орфоэпическим упражнением не впечатлились. Не менее выразительно отвечая, они начали поднимать пьяного наверх. Пьяный – не бомж, с которого нечего взять. Пьяный – ценная добыча. Иногда.
Слышать процесс обмена мнениями между противоборствующими сторонами было не очень приятно, и Виктор поспешил увести Настю подальше. Их провожало затихающее обиженное бормотанье и полный надежды мат служителей закона.
Над лежащей внизу Москвой висело облако обыденного серого смога. Копошились люди на ремонте метромоста. Золотились купола Новодевичьего, сквозь дымку кое-как виднелся Иван Великий. Справа катились по мосту машины, как деловитые букашки.
«Витя, мне уже пора, - опомнилась Анастасия. - Мне ещё очень много сделать».
В голосе её, однако, недоставало решительности.
Виктор посмотрел на неё.
На неё давно никто так не смотрел.
«Витя, ну мне, правда, пора, - просительно сказала Настя, глядя на него. - У меня завтра семинар…»
«У тебя завтра я».
«Ты много на себя берёшь», - сказала она.
Недоставало уверенности в голосе.
Блестели окна гостиницы «Юность». Или бывшей гостиницы – Анастасия не знала, что там сейчас. Рядом не менее активно отблёскивал кубик офиса французской косметической фирмы.
По реке протопал ещё один – издали уже очень уютный пароходик, морща за собой воду.
«Я беру на себя тебя», - сказал Виктор, стоя чуть сбоку и за спиной. Она не видела его лица.
Было тихо и сонно. Начинало темнеть. Шпиль Университета осветили прожекторы, и он вонзился в небо, как ракета.
Когда-то они гуляли здесь. И валялись в траве в этом то ли парке, то ли лесу между университетским стадионом и Воробьёвыми горами…
Он слишком уверенно сказал…
«Идём», - проговорила она.
Он пожал плечами. Она не видела, но почувствовала этот жест.
Тем более она не должна растаять сегодня.
Он слишком уверенно ведёт себя. Но это он не узнал её в метро…
Где-то на деревьях попробовал голосишко соловей. Анастасия вдруг замерла:
- Ой, Витя... Я так давно не слышала соловья!
Это было чудо какое-то. Откуда он взялся тут, в Москве?
Виктор посмотрел на неё. Настя затаённо улыбалась, подняв лицо.
Трава под деревьями была густой и пахучей. С этой полянки соловья было слышно совсем отчётливо.
Настя села в траву по-турецки. Виктор повалился рядом с ней. Сорвал травинку, поднес к лицу, растёр между пальцами. С наслаждением зaдoxнyлся запахом зелени.
Соловей пел, казалось, только для них.
Витя, изгибая язык, пытался подражать ему. Получалось плохо, и Настя осторожно шлёпала его пальцами по губам. А он ловил её руки. Наконец, поймал одну и положил теплой ладошкой себе на глаза. Ладошка несмело пригладила его лоб...
Всё замерло. Теперь выводил свои рулады один лишь соловей. Над ним, меж тёмных крон, постепенно темнело оранжевое городское небо…
«Насть», - глухо позвал он.
«Ты нашёл, наконец, что сказать мне?» - отозвалась она.
Зря. Зря – так. Но он был мужчиной. А она привыкла так разговаривать с мужчинами.
«Я не искал».
Пауза.
«Я просто помнил».
«Ты помнил – что? Меня ведь ты не помнил…»
Ой!
Она замерла в испуге.
По левой штанине его джинсов деловито ползла божья коровка. На полпути она остановилась, расправила крылышки и пропала.
«Ты не вернёшься, сказала ты тогда».
«Ты меня не любишь, сказала я тогда тоже».
Боже, зачем она упрямится! Ведь все эти годы она ждала его!
«Да. Ты сказала так...»
Он помолчал.
Она сняла ладонь с его глаз.
Он взглянул на неё чёрными колодцами зрачков.
«Ты была права. Я не чувствовал боли тогда, в Серебряном бору. Я чувствовал потерю, но не было боли. Я словно сидел на чужом месте в кино, и тут пришёл контролёр и согнал меня. Я освобождал место возле тебя тому, кто мог любить тебя сильнее. До боли».
В душе у Анастасии что-то упало. Словно давно накренившийся, стоящий на двух ножках сервант. Посыпались осколки.
«Мне казалось, что и ты не меня любила. А то, что создала из меня в своём воображении. Любила мечту свою... Поставила меня на определённое место в душе... а место оказалось чужое...»
Какие же мужики дураки! Даже самые проницательные!
Он… да, он верно уловил то, что было в ней вначале. Да, она немножко создала его в себе – и затем завоёвывала шаг за шагом.
Вот только в ходе битвы нападавший сам постепенно становился жертвой. Война шла по обе стороны фронта – оказалось, она завоёвывала место и в своей душе. Ему. Для него. И когда они расстались, именно её душа осталась оккупированной…
«Поэтому ты постарался забыть меня».
Господи, ну кто её за язык-то тянет?
«Я не старался, - торопливо ответил он. – Из всех девчонок по академии в памяти сохранилась ты одна. Ты только далеко спряталась…»
«Так далеко, что ты не сразу узнал меня. Хотя смотрел прямо на меня, когда разговаривал со своим другом…»
Он усмехнулся – осторожно, чтобы не задеть.
«Глаза были повернуты вовнутрь, только и всего. Проблемы у нас».
Помолчали. Казалось, он подыскивал слова.
«Я побежал тогда за тобой. Я быстро остыл. И побежал искать тебя. Но не нашёл. Хотел подойти на следующий день. Но подумал, что так лучше. Я не был готов к любви, а ты могла ещё встретить своего принца. А я им не был. На яхте с алыми парусами я был в лучшем случае боцманом. Зачем было возвращаться? Чтобы принести боль, разочарование, раскаяние? Ведь я сидел на чужом месте. И однажды ты это поняла бы. И до конца жизни мучилась сознанием совершённой ошибки?
Глупое положение... А ты знаешь, я не люблю глупых положений…»
Эх, разлетелись осколки из серванта… Для чего он это снова говорит? Чтобы оправдать новый свой уход? Вот сейчас, через минуту?
«Пошли», - сказала она.
«Подожди капельку», - положил он руку ей на руку.
«Одно слово ещё», - сказал он.
«Я все эти годы не заглядывал в карман. А сегодня вдруг увидел, что тот билет в кино был в нём. Все эти годы лежал. Я ошибался. Я уступал неведомому другому своё место. Своё. И только сегодня я это увидел…»
Настя сидела, замерев.
«Ты сказала тогда: «Ты не вернёшься…»
Настя, я вернулся».
Она вздохнула.
«Ты знаешь, сколько серий прошло, пока ты не заглядывал в свой карман?» - спросила она.
«Настя…» - сказал он.
«Настя, - повторил он. – Настя, позволь мне вернуться…»
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments