Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

10 августа. Ныне тяжёлый день был для Тормасова. Точнее, для отряда генерала его Ламберта.
Для меня день сей был… курьёзным. Стал я ныне светлейшим князем Российской Империи. Выше меня – только великие князья да августейшая фамилия. Вроде бы радоваться должен – хотя поздравления принимаю, конечно, с превеликою радостию изображения, - а как-то пусто. Что в титле мне этом?
Но по порядку.
Ген. Шварценберг, воспользовавшись, как и следовало ожидать, отсту плетем отрядов ген. Чаплица и ген. князя Хованскаго к местечку Хомску, решил обойти правый фланг авангарда ген. графа Ламберта и двинулся с этою целью к гор.Пружанам. Одновременно саксонский корпус ген. Ренье должен был направиться со стороны гор. Волковиска в обход леваго фланга Ламберта.
Бой начался в шестом часу пополуночи и продолжался до глу¬бокой ночи. При этом отмечается, что бой сей был почти исключительно кавалерийским, и шёл одновременно по правую (восточную) и левую (западную) окраины городка сего Пружан - т.е. на пра-вом и на левом флангах авангарда графа Ламберта. Вскоре отряд его был почти совер-шенно окружён превосходными численно силами австрийцев (с востока) и саксонцев (с запада), да так, что в непродолжительное время не имел, в сущности, уже не только флангов, но даже и тыла. И тем не менее генерал Ламберт вышел с честью из такого в высшей степени критического положения только благодаря своей энергии, выдающейся храбрости своих войск и распорядительности их начальников.
Но в результате Ламберту пришлось прорываться. И хотя прорыв видно, что блестящий (и казаки Донского Вла¬сова 2-го полка, что в хвосте шли, чудеса творили), - тем не менее дотоле весьма успешной 3-й армии пришлось познать горечь отступления.
Впрочем, повторю давешнее: на театре действий боевых сём не так и важно, отступают или наступают войски наши. Важно, сколько они войск вражеских на себя утянут из сил Наполеоновых. Пусть таскают саксонцев и австрийцев на себе, как медведь собак – меньше неприятелей противу главных сил наших останется.
У Витгенштейна тоже дело произошло, но малое. Вокруг Клястиц дерутся.
От французов через пленных доносится, что много отсталых. Настолько, что даже сам император Наполеон озабочен был вельми. Якобы говорил он так: «Господа, служба у вас идет плохо; у вас слишком много отсталых. Офицеры останавливаются на походе и проводят время у помещиков. Биваки их утомляют, тогда как храбрость не берёт в расчёт дурную погоду. И в грязи сохраняет¬ся честь. Солдаты нарушают дисциплину; под предлогом ис¬кания припасов не возвращаются к своим корпусам и бро¬дят в беспорядке. В окрестностях возникают жалобы на их насилия».
И главное: «В случае встречи с неприятелем полки наши недосчитались бы своих людей; наличный состав войска такой, каким он мог бы оказаться после сражения, тогда как мы ещё не ви¬дели неприятеля».
Это – дорогого стоит! Ибо показывает, что и в самом деле можем мы победить Бонапарта, буквально обыграть его на резервах. У него растягиваются пути, у нас – сокращаются. У него задействованы почти все войска, что он собрать мог; у нас ещё рекрутские депо разворачиваются во всю мочь. У него снабжение рухнувшее, взять припасы негде; у нас – ещё страна почти вся нетронутая. Одни южные губернии наши сколь всего дадут осенью!
Только не подставить лоб по-дурному, в ловушку хитроумную не попасть, на кои столь умел император французский!
Много думал я тут о себе – ибо идут разговоры важные; и много людей прощупывают меня на предмет взялся бы я за армиями главное командование нашими. И думал я так: а ведь, пожалуй, смог бы ловушек избегать сих. За новые не скажу – хорош полководец Бонапарт, есть в нём гений, коему многие позавидовали бы; но не я. Потому что многое время посвятил я изучению приёмов его. Восхитительны многие; но и то признать надобно, что подчас прямолинейно действует он. По совести, Ваграм не был его победою; эрцгерцог Карл сам дал приказ к отступлению, когда судьба боя не решена была ещё. Будь я на его месте – продолжал бы стоять. Пусть Наполеон и загнул бы мне левый фланг – но на правом у меня продвижение, а в центре он ничтоже успел, несмотря на массирование огня аж из 100 пушек! И это ведь австрийцы выстояли, эти слабые австрийцы, коих кто только не трепал, коих вон Тормасов в меньших гораздо против них силах треплет и города отбирает.
А почему? А действует Наполеон прямолинейно! Нет, переправы навёл замечательно, и армию перевёл через них и развернул – тактически это восхитительно. С учётом, впрочем, того, что Карл позволил ему сделать сие по известной австрийской оглядчивости и нерешительности. А далее Бонапарт просто упрямо гнал солдат своих в лоб, неся потери громадные, и ничего при том не добиваясь. Такого Наполеона я если не разобью, то обхитрю точно. Уверен – проверял себя тщательно, честно до исподнего, как сей журнал многажды свидетелем был, - побил бы я его при Ваграме!
Он, конечно, баловень Фортуны, Бонапарт. Но она – дама капризная. Взять вот хоть Арколе. Ведь явно берегла судьба Наполеона для его будущей великой роли. Лично возглавил атаку кительную через мост! Вокруг него перебиты ве! Солдаты его едва не за фалды из боя вытаскивают. В болоте он сидит, австрийцы вокруг. Убит мог быть многажды!
Нет, дело геройское, не спорю! Но глупое. Опять бездарностью австрийцев выигранное; ту же пассивность Давидовича ничем я объяснить не могу. Разумным, имеется в виду. Ибо морально французы подавили австрияков тем самым героизмом своим.
Эх, молодость! Вот ведь и сам дурачком таким же был. Хоть там, од Алуштою. Но то простительно: офицер в званиях малых обязан солдат за собою поднимать. Но не генерал же!
Хотя… А Очаков? А сам-то? Ведь уже ген.-майором был! А ведь тоже смертельную пулю поймал! Нет, хорошо, что прав оказался тогда Массо, хирург главный армии нашей, сказавши: «Должно полагать, что судьба назначает Кутузова к чему-нибудь великому, ибо он остался жив после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской». А коли бы не прав он был? Или бы судьба не подмигнула мне тогда, и в самом деле ради чего-то важнейшего сберёгши?
А для чего, кстати? Для руководства ополчением Петербургским? Сегодня вон, кстати, в Москве, за немочностью моею стать их командующим, хоть и избрали меня, граф Морков главою ополчения стал. Так у него ещё и поважнее роль будет, потому как ясно уже: не пойдёт Бонапарт на Петербург!
Хотя не буду гневить Фортуну, которая всё же, несмотря ни на что, меня любила. Видела, должно быть, как неложно я пред полом её преклонялся всю жизнь. Ведь не столь и утехи плотские влекут меня к ним; то дело минутное. Но вот смотреть на них, на эти изгибы их, на кои руку немедля положить хочется – уже счастие! Перси трепетные тронуть нежно – это же кка в мир иной заглянуть. Да-да! Заглянуть через прикосновение!
А разговаривать с ними! Плести кружева эти слов на рубеже самом яви и фантазий, сплетая сеть свою, которой сплетение чувствует она, но приятно ей, как плетут вокруг неё сии сети; и настороже она, ровно лань лесная, дрожит, выскочить из тенет готовая, но промедливает, и с каждым мгновение промедление сие для неё всё фатальнее становится; но с тем же мгновением сего плетения охотничьего всё менее свободы её хочется, а всё более – присоединиться к плетению сему… И самое замечательное: поддаваясь и отдаваясь охотнику, он сама в это время сеть невидимую вокруг него ткёт; и если в начале она въявь размышляла, что дороже ей – свобода или сии сети сладкие, данным именно охотником сплетаемые, - то как только решается она в золотую паутину завлечь его, то немедленно самого его своею серебряною паутиною связывать! Есть в этом хтоническое нечто, от Вселенной дикой природы, от силы ея; когда вступаешь в поединок такой – словно в титаномахии участие принимаешь, на гулких струнах мироздания играешь!
Так что благодарен я Фортуне. Счастлива судьба моя: участвовал я немало и в битвах хтонических с полом прекрасным, и в битвах земных с врагами Отечества. И опасности холодок, и растопляющая радость победы – всего прикоснуться попустила меня дама сия капризная! Так что, госпожа моя, ловлю я вновь усмешку твою пред ликом моим, потому не буду гневить тебя, вызывая гримасу, - возблагодарю и за то, что уже дала ты мне в жизни моей! А чудя по событиям нынешним – и паки ты мне новое испытание готовишь, сладостное и ужасное одновременно! По всему чую: ведёшь дело к тому, чтобы сразиться мне в Буонапартием!
Се о ркскрипте высочайшем я нынешнем.
«С.-Петербург
Указ Нашему Сенату.
Во изъявление особливого Нашего благоволения к усердной службе и ревностным трудам Нашего генерала от инфантерии графа Голенищева-Кутузова, способствовавшего к окончанию с Отоманскою Портою войны и к заключению полезного мира, пределы Нашей империи распространившего, возводим Мы его с потомством его в княжеское Всероссийской империи достоинство, присоединяя к оному титул светлости. Повелеваем Сенату заготовить на княжеское достоинство диплом и поднести к Нашему подписанию.
Александр»
Милый, милый ангел! Дошло, наконец, сколь мир тот полезен был! Долго ж думал! Лишь когда враг мало до Смоленска не домаршировал, понял, что в условиях предвоенных любой мир лучше войны на два фронта! А тут мир вполне почётен и выгоден был – что за дело тебе до куска пыльных степей валашских, который туркам остался!
А сколь милости в этом: «с потомством»! Всплакнуть, что ли? Знает ведь, подлец, что лишь дочери у меня остались! Какое титло они унаследуют? «С потомством!»
Да ништо! Ныне ты в руках у меня! Растёт ведь глас народный, что кутузова в главнокомандующие ставить надобно! Внятны заслуги мои перед Отечеством, видят люди, дворянство видит, кто ещё тогда пределы нашей – НАШЕЙ – империи распространял, когда ты ещё либеральные пузыри у Лагарпа глотал! Кто на фоне генералов твоих прочих скалою мощною высится, о подножие которой зависть твоя и низость свиты твоей разбиваются. Ибо именно что прирастил я даве пределы Империи нашей – когда твои любимцы-выдвиженцы сократили её до Смоленска почти!
Разошёлся… Ухмылка, впрочем, сама на лицо слетает: надобно было отступление сие; и сам я тако же поступал бы. И буду, ежели пойдёт всё так, как двинуто голосами теми и не без моего участия. Кстати, и указ твой, мальчишка злобный, оттого и появился, что сам ты уже всё понял насчёт меня, и к людям ухо своё склонил – то, которое слышит хорошо, а не другое, как прежде.
Что же до отступления нынешнего, то глас народный всё же не обманешь. Ибо чувствуют люди: Кутузов если и отступает, то лишь заманивая противника, дабы разить его окончательно. Ныне же идёт отступление ради отступления, а в последние дни – того хуже: наступление ради наступления. Без цели стратегической, без смысла, без думы. Так что наступление сие, хоть наружно и радостные настроения вызвало, однако же в людях раздумчивых окончательный выбор продиктовало. Ибо война без цели, чтобы постреляться, - слишком серьёзная опасность, особливо, когда война эта отечественная и на территории Отечества проходит. Война – это политика, это политика, диктуемая штыками; потому в каждом движении воинском политика быть должна. А у Барклая, при всей правильности стратегии его военной – какова цель политическая ретирады его? Я вот, скажем, действительно хотел, действительно мог и потому и говорил, что похороню кости французские, Наполеона в Галицию завлёкши. А Барклай? Ладно, что не говорун он, говорить не умеет, да и цели свои полководец скрывать должен. Но вот не видно цели его! Он, волю дай, до Нижнего Новгорода француза доведёт, ибо только в растягивании сил его цель и видит. А цель – в другом. Цель – на самом деле всегда в мире. Почему я Ахметку, друга моего, из Слободзеи выпустил? Да потому, что без него, визиря, никакого разговора о мире турки вести не могли, права не имели! Почему армию их не пленил я попросту, а на сохранение взял? Ибо с армиею, хотя и в наших руках, они как раз на мир пойти должны были, а не джихад нам всеобщий объявить. Лишь умникам нашим петербургским непонятно сие было, отчего приходилось тогда чуть ли оправдываться в том, что это за новая форма действий боевых – развести армию вражескую по деревням для прокормления! Не по уму им было понять, что тот же плен сие – только почётный, к миру ворота открывающий. Да и средство давления – ведь в итоге и взяли мы тех турок уже в полный плен, когда затягивать стали переговоры они…
Словом, не стал я и не стану никаким образом присвоение титла не праздновать. Намекали на приём хоть малый – сделал вид, что не понял. Напротив, с демонстрациею за работу принялся.
Писал Петербургскому гражданскому губернатору Михайле Мизайловичу Бакунину с просьбою давать офицерам моим квартирмейстерским открытое повеление, предписать оным означенным чиновникам делать все возможное в сем случае вспоможение, яко в предмете, до общей пользы касающемся. Да с требование крестьян на сии работы. От Горчакова стребовал тако же войск для усиления обороны – на повеление царя же опираясь, каковые повеления он по представлениям моим ныне все утверждает, ангел милый! Распоряжался ружья для ополчения принять и ездил принимает оные, досматривая придирчиво – хотелось мне чиновников прижать, буде они плохонькое оружие мне поставлять вздумают. Но нет, на сей раз всё в порядке было.
Вновь с финансовым министром Гурьевым пререкался – не хочет, каналья, vaurien, нам пожертвованное нам же отдавать. Понять его немудрено: казна в дырах, а тут вон только от купцов два миллиона пожертвовано; однако ж не с тем и связался он, чтобы в игры свои чиновные играть. Так что прибил его, как таракана, волею высочайшей: «Поелику пожертвованные от с.-петербургского купечества два миллиона рублей от здешнего главнокомандующего препровождены в ведение вашего высокопревосходительства, то я долгом поставляю уведомить вас, милостивый государь мой, что его императорское величество высочайше указать изволил, чтобы все суммы, приносимые и отдаваемые от дворянства и прочих лиц, не исключая и двух миллионов, пожертвованных от купечества, предоставлены были в полное ведение Экономического комитета, из которых все отпуски и платежи производить по предписаниям моим, не ограничивая количества суммы, дабы по краткости времени к приготовлению всего нужного для здешнего ополчения миновать всякие канцелярские обряды; отчет же, который со временем от комитета представлен будет, покажет в свое время, на что оные употреблены».
А то пошли триксы: а как вы их используете? а всю ли сумму сразу? а куда отдадите? Знаем мы вас, казначеев! Отдашь в Экономически комитета наш, а уж по тратам я перед царём отвечу, не тебе.
Но, у на закуску губернатора Новгородского Сумарокова несколько во фрунт взять. Отписал ему: «Его императорское величество высочайше указать соизволил, чтобы Новгородское воинское ополчение состояло в моем ведении.
Сообщая таковую монаршую волю вашему превосходительству, прошу покорнейше уведомить об оной кого следует, а мне доставить сведение как о предполагаемом количестве воинов, так и о числе действительно собранных, о чиновниках, командующих в ополчении, и о успехе вооружением и формирования оного».
На войне ибо командующий армией и над губернаторами властен; а корпус наш, то ли Нарвский, то ли ополченческий, - всё равно армия здесь. И таковой будет. Ибо генерал Голенищев-Кутузов ополчением командовать не может. Оно ополчение в армию превращает!
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments