Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

2 октября. Армия прибыла в Тарутино. Выдвинул авангард Милорадовича (сводный и 4-й кавалерийский корпуса и казаки Платова) между деревнями Глодовой и Деднёй.
В 4 вёрстах от нашего авангарда, на правом берегу р. Чернишни, остановился Мюрат с 26 тысячами солдат (резервная кавалерия, лёгкая конница корпусов Даву и Нея, корпус Понятовского и пехотные дивизии Клапареда и Дюфура).
Тут же завязли они бой с нами возле Спас-Купли. Покуда Милорадович отбивается успешно. Но отходит. Впрочем, имеет на то расписание, так что выведет Мюрата на армии позиции, куда уж он не сунется.
На Тарутинской позиции наши войска отдыхают, усиливаются прибывшими подкреплениями. Сего уже дни сказать можно, что силы армии возросли до 79 тысяч регулярных войск, кроме казаков и ополчений.
Появился хороший повод несколько поднять настроение диких сынов Тихого Дона, которые в попойках своих, после которых важные дела проваливают, можно так сказать, а потом меня же в следующих попойках ругают, как то мне доносят. Заодно показал, что ежели какие из казаков дерутся не со своим, а с неприятельским командованием, то оные от своего благодарность получают:
"№ 29
Войска Донского г. полковник Ефремов, быв отряжен от армии на Серпуховскую дорогу с полками Донским Андриянова 2-го, Симферопольским ко нн о-татарским и с 1-м Башкирским, 14-го числа сентября при селении Вышневском, встретив неприятеля, нанес ему сильное поражение, при коем взято в плен 500 человек.
Таковой подвиг полковника Ефремова и бывших под командою его чинов, доказывающий рвение их к службе государя императора, не премину я довести до высочайшего сведения, изъявляя сим мою признательность г. полковнику Ефремову.
Войска Донского г. полковник Балабин по распоряжению г. генерал-майора барона Корфа вчерашнего числа, напав с храбрыми казаками в селе Климовом на 4 неприятельских эскадрона при 4-х орудиях, разбил оные, положа на месте до 200 и взяв в плен 85 человек, из коих 44 кирасира.
Таковой храброй поступок г. полковника Балабина и неустрашимость казаков, с каковою они наносят неприятелю поражение, поставляю на вид армиям, ставя всегда приятным долгом отдавать достойным справедливость.
Князь Г-Кутузов"
Именно последние слова наиважнейшими продиктовал; должны понять старшины казацкие, что в армии тако-то нельзя, как они раньше воевали с турком да горцами дикими: днём подрался, вечером напился. Армия регулярная иного требует. Вот как в партии распущу вас, покой французов истреблять и самих их, - вот там хоть что, ибо сами себе хозяева. А здесь будьте добры регламентов воинских придерживаться.
То ж ныне Платову и высказал. Амюзировал меня генерал наш волосатый оправданиями своими. "А ты и нас пойми, Михайла Ларионыч, говорил он, обида ведь у нас. Дерёмся хорошо? – Хорошо, но когда дерётесь. А сколь раз подводили армию всю нашу? – Так ведь обида у нас. Ведь дерёмся хорошо? А кажинный день выговоры да выволочки. – Так ведь и за дело? – За дело. Но обида-то есть у нас. Ведь дерёмся хорошо? А добычи нет у казаков моих. А казак – он же не драгун какой. Он без добычи, почитай, оставшись, ни сам себя не уважает, ни от других уважения не получает. Вот и выходит, что дерёмся хорошо, а пользы от того никакой нам; одно только жизней отдание. – А разве то, что я о положении отечества нашего в сей час грозный говорил и писал, не касается вас? – Ещё как касается! Да мы Наполеона этого порвём, дай срок! Ведь дерёмся хорошо? А получается, что зря. Добычи нет, отступаем, Москву… - тут этакий простецкий взгляд на меня, что я внутренне не восхититься не мог, - …оставив… - тут руками развёл он, - …для Наполеона ловушкою сделали… - ах, шельмец, дипломат степной! – так он там и сидит, добычу свою лелея, а у наших казаков чересседельники пустые. В арьергарде-то стоючи – какая добыча? Вот и пьют казаки. – А что ж тогда Ефремов с Балабиным? Смотри, сколь они на французах взять могли, коли пленных одних 500 душ привели. Голых ведь и доставили, даже сукно мундирное забрали. – Так ведь они в партиях, почитай. А ты казаков моих в линию поставил. – Ты уж тоже не ври-ка мне тут, Матвей Иваныч! – давно с ним знаемся, знаю я разговоры с ним вести. – За исключением тех, кого в арьергард ставим, где сам же я от вас поиск требую, а не боя линейного, кто из вас в линии сидит? По лагерю ошиваетесь да крестьян окрестных забижаете, думаешь, не знаю? – Так от того так и выходит, что в лагере сидим… - Значит, ежели я вас побольше по партиям рассылать буду, прекратят казаки пьянство своё и хорошо воевать учнут? – Клянусь! – Хорошо, с минуты сей – мир между нами? – Мир, Михайла Ларивоныч! Только… - тут замялся эдак-то, что словами не опишешь, что удалось показать ему заминкой той, - ты за графскую мою титлу похлопочешь ли? Обещано ведь было, а тут видишь, как вышло. Теперь, боюсь, вовсе не дадут, зане отступаем мы…"
Тут заверил его я, что сделаю всё для того; да и мы не отступаем. Мы уже Наполеона окружили, а вскоросте и конину жрать заставим. Токмо щипать его надо, подвоза лишая – вот и задача для казаков, и добыча, и слава их – кои натурально в титло графское для предводилтеля их оборотятся.
Теперь думаю, кто же кого обманул. Он ли меня, казаков в поиск вольный выпросив, я ли его, согласия на искренний поиск сей добившись. Думаю, впрочем, что оба мы общей пользы добились. У меня теперь казаки в руке, а них же – добыча и слава. А когда погоним Наполеона – и вовсем им главную роль отведу: преследовать его денно и нощно. По слабости своей не смогут казаки частям линейным неприятеля изрядного урона нанести, но бежать его заставят быстро уколами своими – того мне и надобно. Наполеон России в Европе ещё нужен; вот пусть туда и отправляется с армиею своею. А репарации с него мы не натуральные, а политические возьмём: Восток он нам с Балканами оставит, абы только мы на него, ослабелого, не навалились изнова.
Кстати, об обывателях. Действительно, многие обижаются на армию нашу. Сёлам окрестным разорение натуральное, зане армия фуражируется и продовольствуется по ним; крестьяне обременены повинностями повозными и прочими неизбежными от армии домогательствами – жалобы ко мне поступают. Посему ещё раз обязал я армейских наших комиссаров продовольственных нимало подводы обывательские не задерживать, указав:
"К доставке в корпусы сухарей употребляются обывательские подводы, которые в полках удерживаются вместо того, чтобы, раздав сухари на 4 дни на людей, а остальные переложа в фуры, тотчас обращать подводы, чрез что подводчики изнуряются и встречается остановка в доставлении провианта и в отправлении больных из армии. В преграждение сего поручаю господам начальствующим наблюдать под ответствениостию их, чтобы подвод ни один полк не смел удерживать, но как скоро приведется провиант или фураж, то, перекладывая в фуры, отправлять обратно к генерал-провиантмейстеру при унтер-офицерах.
Для молотьбы ржи в окрестностях расположения армии предписывается полкам давать ратников по требованию провиантского ведомства, а сему за правило иметь, чтобы рожь в тех местах, где армия имеет расположение, брать под квитанции непременно, дабы оную обращать в пользу солдат вместо того, что таковая, сколько известно, истребляется без разбора на биваки и в других случаях. Ратников же провиантским чиновникам тотчас отправлять к их командам по окончании работ".
Ну, а далее я "спал" опять. Голицыну приказал артиллерию в Тарутино отправить, да про прикрытие не забыть оной; Ермолову – первую линию войк не отводить наших хотя и при приближении к ним арьергарда, зане позиции наши окончательные здесь; Винценгероде – о налаживании локтевой связи с партиею полковника Вадбольского; Барклаю-де-Толли – о согласии с отъездом его из армии и проч.
Приведу здесь историческую ценность имеющееся письмо моё Витегнштейну об общей обстановке и об намерении моём партизанскую войн вести.
"№ 94 Село Богородицкое
После оставления Москвы армия взяла первоначальное направление свое по Владимирской и Рязанской дорогам, дабы сим движением прикрыть оставивших город жителей. Отошед 25 верст, перешла она фланговыми маршами на Старую Калужскую дорогу, чем, переменив направление, прикрыла совершенно свою операционную линию, ведущую от Москвы на Калугу.
В 30 верстах от Москвы находилась армия десять дней. Неприятель ничего не предпринимал важного противу нас. Напротив того, наши партии беспрестанно его беспокоят, и в течение сего времени взяли они в плен более 5000 человек.
Поелику ныне осеннее время наступает, чрез что движения большою армиею делаются совершенно затруднительными, наиболее с многочисленною артиллериею, при ней находящеюся, то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его, и для того, находясь ныне в 50 верстах от Москвы с главными силами, отделяю от себя немаловажные части в направлении к Можайску, Вязьме и Смоленску. Кроме сего вооружены ополчения Калужское, Рязанское, Владимирское и Ярославское, имеющие все свои направления к поражению неприятеля.
После славного сражения при Бородине неприятель столько потерпел, что и доселе исправиться не может и потому ничего противу нас не предпринимает. Корпус генерала Милорадовича находится впереди армии и имеет перед собою неаполитанского короля с большею частию кавалерии французской и тремя дивизиями пехоты.
Сего дни имею известия от генерала Тормасова от 11 сентября, что он, соединясь с 20 000 от Молдавской армии, при которых и сам адмирал Чичагов находится, пошел на принца Шварценберга; о дальнейших же предприятиях сих двух армий, полагаю я, уже известны из данного вам от государя императора операционного плана.
Фельдмаршал князь Г.-Кутузов
P. S. В течении прошедших дней отряд генерал-майора Дорохова, в 2000 состоящий, действовал на дороге, от Москвы к Смоленску ведущей, где сделал более тысячи пленных, взял большое число обозов и истребил артиллерийский парк, в осьмидесяти ящиках находящийся.
Князь Г.-Кутузов".
Нечто похожее направил и Курскому городскому голове Гладкому, в каковом письме, для публики, конечно же, предназначенном, высказал о предстоящем истреблении армии неприятельской:
"Государь мой Василий Андреевич!
Похвальное усердие ваше, сопряженное с предосторожностию, при настоящих обстоятельствах необходимою, поставило меня в приятной долг изъявить вам мою признательность, с чем вместе я прошу вас успокоить жителей города Курска и уверить, что состояние армии нашей как было, так и есть в благонадежном положении. Силы наши сохранены и надежда на верное поражение врага нашего нас никогда не оставляла. Граждане ваши г.г. Сибилев и Дружинин были очевидными свидетелями невыгод неприятеля нашего, какое встречает он на каждом шаге.
Истребление сил его, недостаток в продовольствии и совершенная гибель предстоят ему неизбежно. А затем лета мои и любовь к отечеству дают мне право требовать вашей доверенности, силою коей уверяю вас, что город Курск есть и будет в совершенной безопасности. Теплые ваши молитвы ко всевышнему и храбрость войска нашего будет следствием того удовольствия, какого я надеюсь и которое к общему обрадованию последует вслед за кампаниею, в непродолжительном времени прекратится долженствующею. Имею честь быть, государь мой, ваш усердный князь Михаила Г-Кутузов".
Таковое ж письмо хочу ещё калужскому городскому голове Торубаеву направить – распорядился уже о том.
Пожалуй, что и Барклаю письмо моё приведу здесь:
"Милостивый государь мой Михаил Богданович!
Имея честь получить два письма вашего высокопревосходительства, одно вчера, а другое сегодня о несостоянии вашем по болезни продолжать командование ваше армиею, хотя с сокрушенным сердцем, но уверен будучи в искренности вашего положения, должен на сие согласиться, с чем самым делаю и всеподданнейшее мое донесение государю императору, и объявив о сем по армиям в приказе, впредь до высочайшего усмотрения принимаю я на себя личное предводительство 1-й армиею, приводя в исполнение все предположения мои посредством ее главного штаба и тех частей, которые в действие ее входили.
С совершенным почтением пребываю вашего высокопревосходительства всепокорный слуга
князь Г.-Кутузов"
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments