Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

4 октября. В Тарутино.
Тут покинул нас Барклай. Сослался, как я давеча писал, на усиление своего болезненного состояния, полное изнурение и советы врачей искать отдохновения. Как уже говорилось здесь, он отнёсся об этом ко мне, испрашивая позволения оставить армию для поправления своего здоровья. Конечно же, его дал я ему, известив царя о том, и вечером ныне уже уехал Михайла Богданович.
Не скажу, чтобы сильно жалел я: в последние дни он стал неким недремлющим укором – всем, но прежде всего самому себе. Меня укор сей не задевает: я уже доказал и убедил всех, что знаю, как войну завершить; а умные люди так уже и сегодня поздравляют меня с победою. К тому же Барклая окончательно съел Беннигсен, а он не сумел противостоять сей гиене по благородству своему: что ж, тут жалею я, ибо двое их вполне уравновешивали друг друга, и тот же Беннигсен, хотя и был несносен, но хотя обращал несносность свою часто и на Барклая; теперь же жду, что лишь я один останусь предметом его хищных устремлений. Однако он знает и я знаю: со мною хищничество его не действительно; я всегда укажу место ему надлежащее: собственно, он сам изберёт его за бездарностью своею, после чего снова сделается армии посмешищем.
Но пред отъездом своим Барклай написал письмо мне, кое не успел я привести тут ранее. Оно довольно Беннигсена хулящее; мне на пользу то. Вот что пишет он:
"С сердцем, исполненным горести, я был принужден, как по причине разстроеннаго здоровья, так и по обстоятельствам, которыя буду иметь честь объяснить, усердно просить вашу светлость избавить меня от командования армиею. Решимость оставить армию, с которой я желал жить и умереть, мне стоит многих сожалений. Но я считал это своею обязанностью для пользы службы моему Государю и для личнаго успокоения просить, как милости, позволения удалиться. Но время решительное, когда грозная опасность отечества вынуждает отстранить всякия личности, вы позволите мне, князь, говорить вам со всею искренностью и обратить ваше внимание на все дурное, которое незаметно вкралось в армии или без вашего соизволения или не могло быть вами замечено. Управление apмиею, так хорошо установленное, в настоящее время не существует. Ваша светлость начальствуете и даете приказания, но генерал Беннигсен и все те, которые вас окружают, также дают приказания и отделяют по своему произволу отряды войск, так что тот, кто носит название главнокомандующаго, и его штаб не имеют об этом никаких сведений до такой степени, что в последнее время я должен был за получением сведений о различных войсках, которыя были отделены от первой армии, обратиться к вашему дежурному генералу, но и он сам ничего не знал".
Бедный, наивный Барклай! Я даже не подозревал, что он настолько наивен!
"Чтобы узнать, где находятся казаки этой армии, отнеслись к генералу Платову, но и он ничего не знал".
Он просто святой, Михайла Богданович! Он забыл, видно, как обидел атамана на веки вечные, удалив его от армии и тем графства заветного лишаючи! И теперь ждёт сотрудничества от Платова, который как раз не забывает ничего!
"На этих днях мне был прислан приказ: отделить часть кавалерии для подкрепления арьергарда, и при этом забыли, что вся кавалерия, не исключая кирасир, уже была отделена, о чем меня даже и не уведомили.
Квартирмейстерская часть совершенно разстроена, потому что нет генерал-квартирмейстера; сегодня это Толь, завтра Нейтгарт, на другой день Хоментовскай и пр. исправляют эту должность, и все офицеры этой части, которые были распределены между главною квартирой и различными корпусами, и каждый из них имел свое назначение, составляют теперь свиту ген.Беннигсена, который употребляет их так, что недавно никто не знал, по какой итти дороге и где остановиться".
Вот это точно! А он ещё позиции рвётся определять!
"0бе армии, зная только, что надо следовать большою дорогой, шли без порядка. Экипажи, артиллерия, кавалерия, пехота, часто изломанные мосты останавливали движение, о починке которых не прилагалось никаких стараний. Приходя после утомительнаго перехода на назначенное место, войска бродили остаток дня то влево, то вправо, не зная, где остановиться, и, наконец, останавливались по сторонам большой дороги в колоннах, без биваков и продовольствия. Я сам за несколько дней не имел при себе никого из квартирмейстерскаго корпуса, который мог бы дать мне сведения о переходах и стоянках.
Корпус путей сообщения, образованный при армии для наблюдения за дорогами и мостами и который под начальством полковника Монфреда прекрасно исполнял свои обязанности, отделен от армии. Ген. Беннигсен отдал его под начальство Ивашева, присоединив к нему и всех пионеров обеих армий — 800 ч. конных и 2.000 пеших ополченцев и, несмотря на то, что по пути нет ни мостов, ни приготовленных дорог, а старые офицеры этого корпуса или уволены или разосланы, так что я ничего об этом не знаю, хотя они и принадлежат к армии.
Две трети армии со всею кавалериею, хотя она так разстроена, что не может более служить, находятся в арьергарде и исключены из всякой зависимости от главнокомандующаго армиею, потому что они получают приказания только от ген. Беннигсена и ему представляют донесения, и я должен иногда выпрашивать, так сказать, как милости, сведений, что делается в арьергарде".
И этот человек командовал армиею! Ну, разумеется, Беннигсен будет "виноват" в том, что не дают тебе сведений! А для чего тебе нужны они? - потому Беннигсен, любящий насолить тебе, с удовольствием апробировал приказ мой о недопущении растекания сведений по армии, кроме непосредственным командирам ея. Зачем тебе знать, что делается в арьергарде? Сие дело главнокомандующего. Но ежели ты думаешь, что арьергардом руководит начальник штаба - то я прямо теряюсь, как определить твой niveau d`esprit. Ты замечательный был министр, ты храбрый генерал - раны твои говорят за тебя; но на том уровне интриги, куда завёл нас всех Беннигсен, ты выглядишь случайно затесавшимся в склоку взрослую обиженным ребёнком.
"Три раза в один день отдаются приказания атаковать неприятельские аванпосты и три раза отменяются. Наконец приводятся безполезно в исполнение около вечера без цели и основания, потому что ночь заставляет прекратить действия. Подобные поступки заставляют опасаться, что армия потеряет всякое доверие к своим начальникам и даже храбрость.
Вот, князь, верная картина армии и положения того, кто после заслуг, оказанных отечеству, находится в несчастном состоянии подпасть ответственности и страдать за все дурныя последствия, которыя он предвидел и не имел никакой власти предупредить их.
При этих обстоятельствах, которыя еще усиливает враждебная партия своим смертельным ядом, когда величайшее несчастие может последовать для армии, пользы службы требуют, по крайней мере, с моей стороны не ронять достоинства главнокомандующаго. Моя честь, мое имя вынуждают меня, как честнаго человека, на этот решительный шаг. Армия, которая находится не под начальством одного, но многих, не может не приблизиться к совершенному разложению.
Все эти обстоятельства в совокупности разстроили мое здоровье и сделали меня неспособным продолжать службу".
А ведь ты струсил, Михайла Богданыч! Оно и верно: не защищал я тебя, оставлял вас с Беннигсеном друг против друга. Да и то сказать: кто вы мне? Вы оба - ставленники государя; ты мне милее, потому как ум твой благороден, в отличие от Беннигсена; но ум твой столь же ограничен, отчего и не мог ты соратником мне стать, не понимая замыслов моих. Нет! хуже! - понимая, но уже задним числом: понимая, сколь очевидными кажутся они по исполнении их, чего, однако, ум ординарный заранее прозреть не может - и посему открывая вдруг, что умом ты обладаешь ординарным.
Ты мог бы стать союзником моим; обида застила тебе ум твой. А ведь прекрасно понял ты ещё там, в Царёве-Займище, что в место твоё не ровня тебе пришла, пред которою и обидно было бы пост свой сдать, - а отец на место твоё сел. Пост министерский соблазнил честолюбие твоё, отчего предпочёл ты в сторону отойти, а на поле Бородинском смерть искать; так что ж теперь, когда и с Беннигсеном ты один на один остался...
Жаль, но что я поделать могу!
Да мне и самому, признаться, тяжело ныне неимоверно! Я расставляю сети Наполеону, коих никто не видит, и о коих я и рассказать не могу, дабы противник свои контрмеры не принял. Я всеми мерами задерживаю пребывание французов в столице нашей, ибо там они сами себе роют могилу общую. Для того, в частности, слухи распускаю о слабости нашей, о желании мира, о бедственном положении армии. И внешне представляю картину действительно бездействующего слабого старика – этой всей работы потаённой, этих всех писем и приказов, что по нескольку десятков каждый день делаются, - а все же проработать надо, продумать, продиктовать, проверить! – всей этой работы никто не видит, кроме нескольких умных.
А завистников и недоброжелателей у меня куда больше, чем таких вот людей! И первый из них – царь. Который ещё к тому же письма и приказы засылает мне, требуя решительных действий! А зачем они? Время – мой союзник, время само всё сделает, что измыслил я уже сделать Наполеону. И сделаем – время и я, слабый и грешный…
А что остаётся? – паки спрошу. Токмо нести крест мой, ради Отечества на плечи поднятый…
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments