Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

31 октября. Выступили к Вязьме. Милорадович перемещается на Головино, между apмией и Смоленской дорогою. Платов, по просьбе его усиленный дивизией Паскевича, обгрызает тылы французские. Уже принёс сего дни победу – настиг у Колоцкого монастыря арьергард Давуста, атаковал его с ходу, при том разбил 2 батальона и взял 2 знамени. При этом – слыханное ли дело! – Давуст не остановился, а отступил, бросив 27 орудий!
Ах, сладка получилась месть за афронт Коновницына в таком же арьергарде у того же Колоцкого монастыря перед Бородином! Ах, если бы удержался тогда Коновницын! До сих пор болит на сердце неудача та с неуспением нашим развернуть, как следует, силы оборонительные, из-за чего сдать пришлось редут Шевардинский! Раскусил ты меня тогда, Наполеон; ан ныне я на коне! Может, так оно и нужно было, по Божьему-то промыслу? Случись тогда, как задумал я, - всё едино не получилось бы прихлопнуть армию Бонапартову – сил мало было. Потрепал бы я его изрядно, то верно, но всё ж, думаю, выдрался бы он. Да и в том ведь надо должное отдать французам, что изрядные бойцы они: вон как с ходу, без развёртывания, на Шевардино накинулись! А затем наращивали и наращивали усилия, покуда своего не добились!
Да ведь и на поле Бородинском как они атаковали! Когда на флешах 50 тысяч человек в рукопашной сошлись – мало у какой армии дух это выдержал бы. Только у русской... и у них.
И тем не менее наижесточайшим образом буду я их теперь наказывать. За Москву, за все грабительства и преступления их. Как солдаты они хороши, а вот люди они низкие, подлые оказались. Не то чтобы удивляло это меня, старика, повидал я всякого… а уж в Измаиле после штурма, когда его солдатам отдали, так и вовсе… Но тут ведь Москву сдали мирно. Могли рассчитывать на благородное к ней и к жителям его оставшимся отношение. И не надо указывать на Ростопчина и поджигателей! Кто бы ни зажёг город, на совести бедствия его неслыханные у солдат французских, а вернее, у командования его. Сколь пленных о том говорило: дескать, после пожара увидели они, что всё пропало, что мира не будет, - так давай хоть награбимся напоследок!
Но то солдаты. А вот от Наполеона не ждал я такого, что Кремль распорядится взорвать он! Император! Ладно, пусть самозваный, но дворянин! Это ж в каком исступлении злобном быть надобно, чтобы вовсе честь свою на минах этих взорвать!
Словом вывод я делаю таковым: этого ещё мало для отмщения за поруганную Москву; будет и более. Наполеона отпущу я, зане выгоден он России политически; но армию его грабителей и насильников прорежу поелику возможно. Ибо более нечем и ответить на то, что творили они в столице нашей.
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Добавлю в записки сии ещё один документ времени нашего:
«Известие из Москвы от 17 октября.
Не долго был здесь неприятель. Один месяц и восемь дней. Но оставил по себе следы зверства и лютости, которые в бытописаниях народов покроют соотечественников и потомков его вечным стыдом и бесчестием. Смотря на богомерзкие дела его в Москве и слыша получаемые от всех мест, которыми он проходил, печальные известия, водворяется в сердце каждого некоторый доселе неизвестный степень гнусности и омерзения к злодеяниям человеческим. Добродетельная душа содрогается и отвращает взоры свои от сего срамного позорища; она желает изгладить оное из памяти, дабы не осквернять им чистоты своих мыслей.
Обозревая в совокупности все сии ужасы, мы не можем сказать, что ведем войну с неприятелем. Таковое выражение было бы весьма обыкновенное, далеко недостаточное к изъявлению тех неистовых дел, которые совершаются. Всякая война подвергает неисчетным бедствиям род смертных; но по крайней мере между просвещенными народами зло сие ограничивалось некоторыми правилами достоинства и человеколюбия. Гордость одной державы состязалась с гордостию другой; но и в самой пылкой брани с обеих сторон столько же пеклись о победе и о славе оружия, сколько о соблюдении чести и доброго имени народа своего. Меч покорял силу, честь побуждала щадить человечество и защищать слабость. За крайний стыд и преступление почиталось воину быть грабителем и разбойником. Завоеватель брал обороняющийся город, но, вступя в него, охранял собственность и безопасность каждого. Мирный поселянин лишался иногда части своих припасов, но поля его, дом, жена, дети оставались целы и здоровы.
В войнах со шведами Петр Великий при взятии Нарвы обагрил меч свой кровию своих подданных, дерзнувших обесчеститься грабительством. При Екатерине Второй некоторому из частных начальников наших сделан был строжайший выговор за сожжение одной шведской деревни. Равным образом и шведы, захватя иногда пожитки частного человека, присылали их обратно к нам. В последнюю войну с Англиею неприятели всегда платили деньги за взятые ими у частных людей вещи, и в бытность свою у Наргина, увидя на сем острову пожар, послали тотчас с кораблей своих людей для потушения оного. Таков есть образ войны между державами, наблюдающими честь имени своего.
Даже и между дикими народами, похожими больше на зверей, нежели на человека, примечается только жадность к грабежу, а не жадность к разрушению всего. Они нападают на соседей своих, убивают их и грабят, но не истребляют того, чего взять с собою не могут. Мы в просвещенные нынешние времена от народа, славившегося некогда приятностию общежития и который всегда пользовался в земле нашей гостеприимством и дружбою, видим примеры лютости и злобы, каких в бытописаниях самых грубейших африканских и американских обитателей тщетно будем искать.
Одна Москва представит нам плачевный образ неслыханных злодеяний. Неприятель вошел в нее без всякого от войск наших сопротивления, без обороны от жителей, которые почти все заблаговременно выехали. Никакая текущая кровь его не подавала ему повода к ярости и мщению. Казалось бы, при таковых обстоятельствах одна честь имени народа своего долженствовала обязать его сохранить древнюю, веками украшенную столицу, ибо никто, кроме поврежденного умом, не пожелает искать славы Герострата. Но что ж оказалось? Едва он успел войти в нее, как неистовые солдаты его, офицеры и даже генералы пошли по домам грабить и все вещи, которых не могли забрать к себе, зеркала, хрусталь, фарфор, картины, мебели, посуду и проч., подобно бешеным, старались разбить, разломать, разрубить, раскидать по разным местам. Вино в бочках, которых ни выпить ни взять с собою не могли, разливали по улицам. Книги рвали, раздирали и бросали. Сего не довольно: нещастная Москва, жертва лютости, вдруг во многих местах воспылала. Многие великолепные здания превратились в пепел и те самые домы, где недавно пред сим соотчичи их, не взирая на военное время, мирно торговали. И сего еще мало: стены разграбленных и уцелевших от огня домов пушечными выстрелами усильно проламывать трудились.
Но и сим зверство их еще не насытилось. К расхищению и разрушению присовокупляли бесчеловечие и лютость. Набрав груду вещей, возлагали бремя сие на пойманного на улице старого и увечного человека, принуждая его нести оное в их стан и, когда сей под тяжестию изнемогал, то сзади обнаженными палашами убивали его до смерти. Некто из пожилых благородных людей, будучи в параличе, не мог выехать из Москвы и оставался в собственном своем доме. К нему вбежали несколько человек и в глазах у него разграбили и зажгли дом его. Он с трудом вышел на улицу, где другая шайка тотчас напала на него, содрала с него сюртук, все платье, сапоги, чулки и стала снимать последнюю рубашку; нещастный больной в знак просьбы прижал ее руками к телу, но, получа саблею удар по лицу, растянулся наг и окровавлен без чувств на земле. Во многих местах лежали обруганные, изувеченные и мертвые женщины. Инде могилы разрыты и гробы растворены для похищения корыстей с усопших тел.
Но и сих всех мерзостей и неистовств еще недовольно: двери у храмов божиих отбиты. Иконы обнажены от окладов, ризы разодраны, иконостасы поломаны и разбросаны по полу.
Но да закроются богомерзкие дела сии непроницаемою от очей наших завесою. Поругание святыни есть самый верх безумия и развращения человеческого. Посрамятся дела нечестивых, и путь их погибнет. Он уже и погибает.
Исполнилась мера злодеяния, воспаленные храмы и дымящаяся кровь подвигли на гнев долготерпение Божие. Поражаемый со всех сторон враг наш уже не силами своими, прежде грозными, ныне же истощенными, гладными и умирающими, устрашает, но делами злобы и лютости. Низверженный в бездну отчаяния, видя погибель свою, изрыгает весь остаток ядовитой желчи своей, дабы еще единожды угрызть и погибнуть с шумом. Уже не покушается более обманывать народ наш лживыми возвещениями о безопасном под господством его пребывании в Москве, уже не хочет более скрывать срамоту дел своих бесстыдными уверениями, что не он, а сами русские жгут себя, грабят и терзают: уже все сии клеветы и обманы отлагает, но, претерпя на полях брани сильное от войск наших поражение и видя себя изгоняемого из Москвы, предается всей своей ярости и в последний раз силится излить оную подорванием Кремля и храмов Божиих.
Кто после сего усумнится, чтоб он, если бы то в возможности его состояло, не подорвал всю Россию и может быть всю землю, не исключая и самой Франции? Таковым оказал себя глава и предводитель врагов наших! Но меньше ли оказались свирепыми исполнители и слуги его и своих собственных страстей?..
Вот с каким народом имеем мы дело. И посему должны рассуждать, может ли прекращена быть вражда между безбожием и благочестием, между пороком и добродетелью? Долго мы заблуждались, почитая народ сей достойным нашей приязни, содружества и даже подражания. Мы любовались и прижимали к груди нашей змею, которая, терзая собственную утробу свою, проливала к нам яд свой и наконец нас же за нашу к ней привязанность и любовь всезлобным жалом своим уязвляет. Не постыдимся признаться в нашей слабости. Очевидный, исполненный мерзостей, пожарами Москвы осиянный, кровию и ранами нашими запечатленный пример напоследок должен нам открыть глаза и уверить нас, что мы одно из двух непременно избрать долженствуем: или, продолжая питать склонность нашу к злочестивому народу, быть злочестивыми его рабами или, прервав с ним все нравственные связи, возвратиться к чистоте и непорочности наших нравов и быть именем и душою храбрыми и православными россиянами. Должно единожды решиться между злом и добром поставить стену, дабы зло не прикоснулось к нам. Тогда, искусясь кровию и бедами своими, восстанем мы, купим неложную себе славу, доставим спокойствие потомкам нашим и благодать Божия пребудет с нами».
Воистину!
Посему издал я приказ по армии об оставлении неприятелем Москвы:
"К общему сведению всех предводительствуемых мною армий объявляется:
Неприятель, с самого вступления его в Москву жестоко обманутый в своей надежде найти там изобилие и самый мир, должен был претерпевать всякого рода недостатки. Утомленный далекими походами, изнуренный до крайности скудным продовольствием, тревожимый и истребляемый повсюду партиями нашими, кои пресекли у него последние средства доставать себе пропитание посредством сбора от земли запасов, потеряв без сражения многие тысячи людей, побитых или взятых в плен отделенными нашими отрядами и земскими ополчениями, не усматривая впереди ничего другого, как продолжение ужасной народной войны, способной в краткое время уничтожить всю его армию; видя в каждом жителе воина, общую непреклонность на все его обольщения — решимость всех сословий грудью стоять за любезное отечество; претерпев 6-го числа октября при учиненной на него атаке сильное поражение и постигнув, наконец, всю суетность дерзкой мысли одним занятием Москвы поколебать Россию, предпринял он поспешное отступление вспять,
бросив на месте большую часть больных своих, и 11-го числа сего месяца Москва очищена.
К прежним известным уже учиненным французами в сей столице неистовствам, кои посеяли между российским и их народом семена вечного мщения, надлежало им еще подорвать минами некоторые места в Кремле. Но, благодарение богу, соборы и святые храмы остались при сем случае невредимы.
Теперь мы преследуем силы его, когда в то же время другие наши армии снова заняли край Литовской и будут содействовать нам к конечному истреблению врага, дерзнувшего угрожать России. В бегстве своем оставляет он обозы, взрывает ящики с снарядами и покидает даже сокровища, из храмов Божиих похищенные. Уже император Наполеон слышит ропот в рядах своего воинства, уже начались там побеги, голод и беспорядки всякого рода. Уже слышан нам глас всеавгустейшего монарха, которой взывает: «Потушите кровию неприятельскою пожар Московской».— Воины! Потщимся выполнить сие, и Россия будет нами довольна, и прочный мир водворится в неизмеримых ее пределах. Бог поможет нам в том, добрые солдаты русские!
Подлинный подписал: генерал-фельдмаршал князь
Голенищев-Кутузов".
Tags: 1812
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments