Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

19 ноября. Не знаю, чья армия больше развалилась – французская или наша. Французы бегут, всё бросая. Наши кто пьян, кто кое-как – во всяком случае, при главной армии, коя пока не двинулась вперёд. Тут ещё в обозах французских вино обнаружилось – так и по штабу, смотрю, едва не корнеты друг другу наливают.
Победа!
Полная, ощутимая, прекрасная победа! Неоспоримая!
Да я и сам на радостях супруге своей драгоценной отписал. Чувств не сдерживая:
«Красное
Вот еще победа! В день твоего рождения дрались с утра до вечера. Бонапарте был сам, и кончилось, что разбит неприятель в пух; сорок пушек слишком достались нам, прекрасные знамена гвардейские и пребогатые. Вчерась прибыл из Смоленска еще большой корпус Нея, который третиего дни пожалован Prince de Mjoique, то есть Можайской, в тысячах больше двадцати. Этот принят очень хорошо, пушек у них мало, а он наткнулся на наших сорок орудиев, натурально отбит. Но собрался он с поспевшими из Смоленска и подошел еще, тут его приняли штыками и множество истребили, других рассеяли по лесам, словом сказать, что в вечеру две колонны — 8400 положили ружья. Сего дни поутру еще в лесу взяли 2500 и 10 пушек, не помню сколько взяли 5-го числа пленных. От Смоленска до Красного преследовали козаки и взяли 112 пушек. Пленных взято во всех местах пропасть, — между протчим Остерман 2400. Может быть тысяч до двадцати. Генералов в три дни, кажется, 8 человек».
СНОСКА. Позднее подсчитали точно. За четыре дня боёв под Красным нами было взято 116 орудий; сие не считая 112-и, брошенных неприятелем, несколько орлов и жезл маршала Давуста; пленных захвачено более 26 тысяч, в том числе семь генералов и 300 офицеров, убито и ранено до 6000. Наш урон составил до 2000.
А уж каково приятно было написать Италинскому, послу русскому в Турции, Андрею Яковлевичу о состоянии французской армии с невинною просьбою поведать об этом другу моему Ахмед-паше! Странно, но уверен, что тому приятно будет осознать всю тягость положения французского, своё положение в прошлом году вспоминаючи! Пускай порадуется, что и самый Наполеон пред Кутузовым в таком же положении оказался, что тогда турки!
«Милостивый государь!
В письме, посланном вам с лейтенантом Тенишевым о результатах военных действий до 17 октября, я обещал вашему превосходительству сообщить впоследствии более подробно обо всех наших делах. Выполняя сегодня свое обещание, я приказал сделать для вас выборки из всех моих текущих донесений императору.
Из них вы узнаете, господин посол, что от 17 октября по сегодняшнее число последовало столько военных успехов, взято такое количество пленных и пушек, что почти нет войн, могущих явить подобные примеры. Судите сами, насколько мне приятно отдать должное армиям, находящимся под моим командованием.
Возблагодарим провидение, благость которого так очевидна. Оно дало мне возможность не один раз заставить врага испытать муки голода. Я принудил их питаться кониной, а некоторым пришлось даже познакомиться с пищей каннибалов.
Я стараюсь не смотреть на эти ужасные сцены, но не испытываю того тяжелого чувства, заставлявшего меня порой лить слезы, когда видел, как храбрые турки были принуждены питаться своими лошадьми. Поругания, совершенные французами, заслуживают подобного ужасного наказания.
Я очень хочу, господин посол, чтобы вы сообщили эти новости моему старинному другу Ахмед-паше. Он знает, что в моих рассказах никогда не бывает преувеличения, и, наверное, не без удовольствия услышит от вас, что я вспоминаю о нем, сообщая эти подробности».
Впрочем, приказал Ланскому взять меры по улучшению положения пленных: в частности, попросил об отпуске им провианта, в том особливо уважении, что многие из них по несколько дней вовсе не ели и что самое человечество требует доставить им необходимое пропитание для отвращения голодной смерти. Знаю, что и наша армия не сыта довольно, но с сими несчастными и сравнения нет. Дума, можно известные количества сухарей им отыскать...
Гвардия меня обожает, едва не взялись солдатушки коляску мою на себе везти!
Но всё же наша армия несколько гуляет, а вот французская… Никогда таких случаев не было, о коем только что генерал-адъютант барон Меллер-Закомельский донёс. Согласно рапотру его, лейб-гвардии уланского полка полковник Гундиус, посланный от него с 3 эскадронами, сего числа ноября открыл неприятельскую колонну в 3 вёрстах от д.Винныя-Луки и окружив оную, послал лейб-гусарского полка штабс-ротмистра Акинфьева предложить им положить оружие. Сей удалец воротился с успехом и с пленными; число сих составило до 2 500 человек, 6 офицеров и 2 доктора.
Едва ли не такого разряда баснословный случай доложил гр. Орловъ-Денисов. Он с лейб-медиком Виллие проезжали просёлком, в сопровождении одного лишь урядника лейб-казачьего полка. Навстречу им попалась партия французов численностью в 400 человек. Урядник решительно подскакал к ним и потребовал положить оружие, что неприятель немеделнно и исполнил!
Преследование Наполеона, впрочем, продолжается. Генерал-майор Бороздин, выгнав неприятеля из м.Ляд, дошёл вслед за ним с частью своего отряда до д.Большие Колотовки, а казаки преследовали бегущих до самых Козян, где сменены были казаками отряда генерал-адъютанта графа Ожаровского. В сем преследовании неприятель потерял 7 пушек и много обоза.
Не ведаю, что делает с пагубною страстью своею атаман наш грозный, но он вездесущ, как ангел мести! Только что очищал Смоленск от остатков неприятеля, а уже, доносит, сидит на плечах у Нея возле Гусиного, где продолжает преследование. Презанимательно, что же превратило Матвея Ивановича в толикую грозу неприятельскую! То ли титло графское -ах, как славно приятно ему, когда я в бумагах пишу о нём: «Генерал граф Платов»! То ли сам вид бегущего неприятеля придаёт ему силы, словно Митридату Евпатору последний взгляд на бегущих римлян! Одно сказать можно: огромною долею успеха нашего обязаны мы ему и казакам его!
На радостях и Милорадовича обнял, назвал героем несравненным, коего Отчизна ещё в числе спасителей своих восславит. Да ведь, собственно, герой он и есть, ибо его и роль главная была в рассеивании полном трёх корпусов неприятельских! А ошибки – у кого их нет? Да и война – такая вещь, что всего не предусмотришь. Мне ли, чей замысле сражения Бородинского вскрыл и уничтожил Наполеон, упрекать храбреца сего Милорадовича, что храбрости сей в нём более, нежели мышления стратегического? А вот к кому присмотреться бы следовало – к генералам, кои на ступень ниже его ходят, но, гляжу, соображением, изыском военным куда как обещающи: Орлов-Денисов, Дорохов, к сожалению моему глубокому раненый одним из последних выстрелов сражения Малоярославецкого; Неверовский, оборонительного боя мастер; Паскевич, столь важно проявивший себя в дни наступления нашего и здесь, под Красным. Винценгероде, конечно же, хотя и шалопай изрядный, даром что немец гессенский. Павел Голенищев-Кутузов хорошо в подвижной войне проявляет себя, хотя и придворный слишком: в бою храбр, а на паркете ползать склонен. Князь Голицын, Дмитрий Владимирович, пожалуй, хорош: распорядителен, предусмотрителен. Дибича хвалят мне; но сего я плохо знаю, по рапортам лишь от Витгенштейна. Остерман Саша всё лучше становится; здесь, под Красным, вполне распорядительно командовал – беседы наши, видно, на разум его легли; но храбрость свою поручицкую изжить не может, оттого и ранят его часто; не знаю, но надеяться можно.
Партизаны наши почти все хороши; но малым чином командование их пока исчерпывается, а какими генералами станут, неведомо.
Наполеон, докладывают, кстати, они же, прибыл в Дубровку, а от неё направился уже к Орше. Ведь и в самом деле бежит! Бежит, как провинившийся мальчишка! Здесь он вроде бы намеревается приостановиться, собрать отставших, хоть какую-то артиллерию, а в особенности кавалерию. Пленные сказывают, в корпусе Латур-Мобура не более 200 коней, сама гвардия имеет всего 1600 всадников.
Взяли мы важные письма и бумаги, кои хорошо дела противника моего отмечают. Вот, например:
«Биллиоти к жене, из Вязьмы 1-го ноября.
Мы выступили из Москвы несколько дней тому назад, ночью, поспешно направляясь по дороге в Калугу. Пройдя около 30 миль, ежедневно более или менее тревожимые казаками, и после небольшого сражения, в коем начальствовал король Неаполитанский, и которое окончилось с меньшим успехом, чем можно было ожидать, мы внезапно поворотили назад и пошли форсированными маршами, днем и ночью, к Можайску. И вот мы добрались до Вязьмы, милях в 40 от Смоленска, куда мы рассчитываем двинуться через несколько дней. Мы терпим те же невзгоды от голода и усталости, что и по пути сюда, с добавлением сильного холода, хотя и при ясной погоде, и большей осторожности и нерешительности, из-за близости неприятельских партизанов и мародеров. Те, у кого нет достаточно хороших лошадей, чтобы поспевать за армией, вынуждены терять свои пожитки. Многие из моих сослуживцев (между прочим г-н де-Флери) лишились всех своих вещей и сами пожгли свои экипажи, когда пришлось побросать их, или же они были уничтожаемы арьергардом. Наше шествие не совсем походит на шествие победителей; больных везут в экипажах, принадлежащих частным лицам за недостатком транспортных средств. Мне досталось везти солдата, страдающего лихорадкой. Впрочем, мы не беспокоимся, в виду того, что император совершенно здоров и лично руководит всеми движениями армии; а посему, нет сомнения, что результаты этого похода будут именно те, на которые можно заранее рассчитывать в силу обычных его осторожности, удачи и основательных расчетов. Все довольны и исполнены доверия и никто не жалуется на недостаток во всем».
Есть и письма относительно попытки мятежа в Париже, о коем упоминал я уже.
Вот письмо самого императора:
«Г-н герцог де-Ровиго. Я желаю, чтобы все, что имеет отношение к делу Мале, было напечатано... Поручите Реалю собрать все протоколы допросов и документы, касающиеся козней этого человека три или четыре года тому назад. Две страницы составят простое и невелеречивое изложение этого дела. Первым приведено будет донесение префекта полиции Дюбуа и тогдашнего министра полиции Фуше и все протоколы допросов по этому предмету. Во-вторых, донесения разных государственных советников, посетивших после того времени тюрьмы, и мнение их о Мале и т. д. В-третьих, постановление об отправке Мале в частную лечебницу. В-четвертых, наконец, все, что имеет отношение к сему делу.
Слов не нужно, а только документы. Министр полиции сделает доклад обо всем, что происходило в здании министерства полиции; затем приведены будут донесения генерала Гюллена, префекта полиции, помощника коменданта Домеля, Лаборда, генерала Дерио; потом все протоколы допросов и судопроизводственные бумаги. Это чрезвычайно важно. Это пустое дело, но убедить в этом публику можно только путем оглашения всего и незамалчивания ни одного обстоятельства.
Потом упомянуто будет все имеющее отношение к Лагори, Лафосу, Ал. Ноайлю, к обнаруженному в это время заговору попов и к генералу де-Нуайе, из чего можно бы было видеть, что они были за люди. Сие дело будет озаглавлено: «Разные составленные некоторыми личностями заговоры».
За сим молю Бога оградить Вас своим святым покровом. Смоленск 11.11.1812».
Подписано: Наполеон».
«Г-н герцог де-Ровиго. Я получил письма Ваши от 26 и 27 октября и с прискорбием усматриваю в них рассуждение о гражданской и военной полиции. Это значит дурно понимать свои обязанности. Все, что касается до спокойствия государства и до его безопасности, входит в сферу обязанностей полиции. Военная полиция должна была бы, конечно, быть осведомленной о движении, происходившем в казармах с 5 часов утра; тем не менее министру полиции следовало знать это еще лучше, следить за Мале и не оставлять его в Париже. Полиция обязана была быть знакомой с настроением войск, а особенно с настроением такого полка, как Парижский. За сим молю Бога и пр. и пр. Смоленск 30 октября (11 ноября) 1812 г.».
Подписано: Наполеон».
«Г-н герцог де-Ровиго. Я очень одобрил действия военного министра, арестовавшего генерала Ламота и полковника Рабба. Было бы странным пониманием гражданских обязанностей полковника, если считать оные выполненными тогда, когда он не только не сопротивлялся, но даже не пролил крови своей, дабы воспрепятствовать возмущению своей части. Ваш образ мыслей по этому предмету кажется мне очень странным. Прежде, чем выразить свое суждение об этом деле и по поводу префекта Фроша, я подожду прибытия сюда Вашего подробного донесения и судопроизводства по этому делу. Я намерен огласить эти документы и желаю, чтобы для граждан не было ничего тайного в этом столь близко касающемся их деле. Именуемый Жакемоном был давно под стражей и фактически участвовал в этом заговоре 4 года тому назад. Сообщите мне, где он находится: и если только он смещен, а в поведении его окажутся неправильности, распорядитесь арестовать его. Человек 30 статских участвовало в этом первом деле. Я полагаю, что все они арестованы. Если же обнаружится, что они выпущены по небрежности, допущенной в этом деле, распорядитесь забрать их снова, в особенности, если они окажутся опять в Париже. За сим молю Бога и пр. и пр. Смоленск 30 октября (11 ноября) 1812 г.».
Подписано: Наполеон».
Что-то, видно, не хорошо у него с министром полиции Савари. Возможно, это ускорит отъезд Наполеона из армии? Ехал бы себе подобру-поздорову, всё равно ничего не изменит он своим присутствием: похороню я кости французов в России. Как в 5-м году обещал. Если бы не эта тряпка английская Александр, уж и тогда бы мы молодца сего корсиканского приструнили; от скольких бедствий было бы избавлено человечество в Европе!
Я же вновь погряз в бумагах. Это уже прямо закон: прошло сражение – знай, пиши да диктуй, главнокомандующий!
Платова предостерёг от опасности просмотреть движение Наполеона к Виктору:
«…крайнее положение Наполеона может побудить его на отчаянные меры, дабы очистить себе путь в Литву; и для того, если переправился он при Дубровне, то, конечно, в том намерении, чтобы итти на Сенно и, соединясь там с генералами Виктором и Сен-Сиром, напасть в превосходных силах на генерала Витгенштейна. Ваше высокопревосходительство, держась непрестанно вправо от неприятеля, не имея более нужды переправляться чрез Днепр, можете с удобностию, выиграв марш над Наполеоном, атаковать по удобности и, без сумнения, привести его в то же отчаянное положение, как и короля италийского, вами пораженного».
Сеславину – приказание о наиточнейшей разведке пути, по коему двигаться намерен Наполеон; сие сайчас самое важное:
«Самое важнейшее известие, которое вы дать можете, есть то, чтобы объяснить действительное направление Наполеона с гвардиею, ибо вероятно, что он отважился на отчаянный и, может быть, последний удар: соединясь с Виктором и Сен-Сиром, напасть на генерала Витгенштейна и через то очистить себе путь в Литву; вследствие чего светлейший весьма желает знать настоящее направление неприятеля, дабы сообразно тому дать движение Главной нашей армии».
Кстати, ныне же ходатайствовал перед Александром о пожаловании Сеславина в полковники и в вящее его поощрение - отметить его званием флигель-адъютанта.
Ермолова, новоназначенного командира авангарда нашего, отправил сильнее давить на отходящего неприятеля и не замедлять с данным разведочными, куда он двигаться будет:
«С получением сего по повелению его светлости благоволите, ваше превосходительство, следовать со вверенным вам авангардом, состоящим из 12 баталионов пехоты и 2-х казачьих полков при артиллерии, к местечку Дубровне, откуда благоволите рапортовать сколь можно чаще его светлости о движениях неприятельских. Армия между тем движется в направлении через Романов на Копысь. Узнав же о марше неприятельской армии к Сенно, легко Главная армия наша переменит направление свое от Бакланова к Орше».
И продовольствие, снабжение, лошади вот из Тамбова прибыли, распределить надобно… Ох, голова кругом идёт!
А тут ещё царь донимает – требует ответов на всяческие глупые вопросы, явно из английских уст первоначально заданные. Вот почему, скажем, не дал я все силы армии нашей, чтобы в Вязьминском сражении они участвовали?
Вот, изложил. Не всё, конечно, поведал, не для ушей всё то будет для английских, но причины изложил, как кажется, убедительно. Дурачком:
«Близ Красного, деревня Добрянка
Всемилостивейший государь!
Из донесения моего сего числа 1 ваше императорское величество усмотреть изволили, что сделано при Красном, к которому направлялись все неприятельские силы. Все сие не сделано прежде по Смоленской дороге по многим причинам.
С самой той минуты, как неприятель после разбития 6-го числа прошедшего месяца решился оставить Москву, должно было прежде думать закрыть коммуникации наши с Калугою и воспрепятствовать ему вход в оную, чрез которую намерен он был пройти в Орловскую губернию и потом в Малороссию, дабы не терпеть тех недостатков, каковые довели теперь его армию до такового бедственного состояния. Что он имел сие намерение, подтвердили мне многие из пленных генералов, почему и должно было заставить его итти по Смоленской дороге, на которой (как нам известно было) он не приготовлял никакого пропитания. Сии причины понудили меня, оставя Малой Ярославец, перейти на дорогу, ведущую от Боровска, чрез Медынь к Калуге, где уже находился неприятельской корпус; от сего моего движения неприятель должен был, оставя свое намерение, итти чрез Верею на Смоленскую дорогу; я же шел чрез Медынь к Боровску, чтоб сближиться и в случае, естли нужно, соединиться с моим авангардом. Генерал Милорадович имел при себе 2-й и 4-й корпуса и достаточное число кавалерии и, будучи обманут ложным известием, принял было близко к Meдыне по Боровской дороге; но, узнав о марше неприятеля от Боровска уже к Верее, направился вслед за оным, но потерял однако же целой марш и взошел по следам неприятеля на Смоленскую дорогу; Главная же армия боковою дорогою направилась к Вязьме. Случилось, что я близко трех дней не мог получить от авангарда сведения, потому что неприятель бегущий рассыпался по сторонам дороги и, наконец, также ложное известие, будто бы генерал Милорадович после сражения с неприятелем, не доходя до Вязьмы, должен был отступить. Сии обстоятельства остановили меня на 8 часов, и армия не могла приближиться к Вязьме, сделав в тот день сорок верст маршу, прибыла не ранее как за полночь, а могли поспеть только 40 эскадронов кирасир с конною артиллериею под командою генерал-адъютанта Уварова, которые способствовали к разбитию неприятеля под Вязьмою генералом Милорадовичем. Неприятель не мог держаться и в городе, где был он форсирован и часть его перебита; он, того вечера прошед Вязьму, не смел остановиться и удалился по Смоленской дороге прежде, нежели армия к оной приближиться могла.
Вот причины, которые воспрепятствовали нанести неприятелю таковой чувствительной удар при Вязьме, каковой нанесен ему при Красном. Притом сказать должно, что при Вязьме не был еще он в таковом расстройстве, имел еще почти всю артиллерию, и тех знатных потерь в людях еще сделано им не было, которые он понес ретирадою до Смоленска. Ошибки, от ложных известий иногда происходящие, неизбежны. Предприятия в военных операциях основываются не всегда на очевидности, но иногда на догадках и на слухах, но ложные известия, о коих упомянул я выше, произошли от самых казаков, но и они впали в сие недоразумение невинным образом.
От Вязьмы предприял я диагональный марш чрез Ельну к Красному, где и настиг неприятеля.
Всемилостивейший государь, вашего императорского величества всеподданнейший
князь Михайла Г.-Кутузов».
Пускай разбирается! Это как раз по уму его – разбираться в препирательствах письменных да по карте вершки вымерять. А и поймёт, что издеваюсь я над ним – невелика беда: мы с ним и так друг о друге всё понимаем; как понимает он, что уважать мне его не за что совершенно. И ничего ты мне не сделаешь, ибо в первую голову не повелитель ты в роде Ивана Грозного или хотя прадеда твоего Петра Великого, а лишь воли дворянской собиратель и исполнитель; а дворянство сейчас за меня головою после всего, что сотворил я с Наполеоном. А во-вторых, трусишь ты Наполеона, боишься и знаешь, что я один лишь с ним справлюсь, а не адмиралы сухопутные и цареубийцы ганноверские. А посему одновременно – то есть сего же дни то же! – пришлось успокаивать мне самодержца нашего:
«Близ Красного, деревня Добрянка
Всемилостивейший государь!
Всеподданнейше смею уверить ваше императорское величество, что неприятель со всеми силами своими не в состоянии нанесть сильного вреда генералу Витгенштейну. Армия неприятельская лишена способов отдалиться от меня. Я всегда по следам за нею. Генерал Платов, в соединении с отрядом генерал-адъютанта Голенищева-Кутузова, беспрестанно угрожает неприятелю с правого флангу. Все сии причины довольно сильны развлечь неприятеля, а особливо в теперешних его обстоятельствах. В случае естли бы неприятелю скрытными движениями удалось выиграть над нами несколько маршей и тогда, соединясь со всеми своими силами, угрожать нападением на генерала Витгенштейна, тогда он, переправясь за Двину на несколько дней, совсем уже обеспечивает себя, а между тем даст способы сближиться Главной армии с ним. К тому же и адмирал Чичагов к 9-му или 10-му числу может быть к Борисову, ибо он 7-го числа уже в Минске. Вообще можно сказать, что Наполеон не имеет в виду соединиться с силами своими для нападения на генерала Витгенштейна; для совершения такового намерения он взял бы прямейший тракт чрез Любавичи, Бабиновичи на Сенно.
Всемилостивейший государь, вашего императорского величества всеподданнейший
князь Михайла Г.-Кутузов».
По диспозиции, ввечеру мною подписанной, завтра должны уж встать под Романовым. Не тем, кое в июле Платов впервые прославил, а в местностях здешних; но и до того Романова, даст Бог, добежим в полмесяца.
Взапуски с Наполеоном…
Tags: 1812
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments