Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

15 декабря. Свершилось! Последние остатки уже не вооружённых французов всю ночь мелкими группами и поодиночке переходили через Неман. Казаки уже не отлавливали сих: брезговали. Вместо того Платов утром въехал в Ковно, где далее отслужил благодарственный молебен на городской площади.
Итак, война окончена! Война окончена за полным истреблением неприятеля!
Макдональда можно не считать: он практически окружён в Курляндии, и всё стремление его ныне – уклониться от Витгенштейна и утечь в Пруссию. Для того послал я Витгенштейна к Россиенам, дабы тот отрезал ему отступление.
По последним известиям, князь Шварценберг отступает соединённо с саксонскими войсками частию к Гродно и частию к Белостоку, отправив обозы и казну в Тыгочин. За ним послал Тормасова, дабы не оставил идти за ними по следам.
А Великой армии Наполеона больше нет! Я уничтожил её! Я, Боже мой, я! Возмог! Через препоны немыслимые. Чрез интриги и клеветы продравшись – я возмог! Противу всех почти, противу главнейших генералов своих, противу и царя! – возмог! Отставленный от всего ещё в июне, получивший армию деморализованную почти в августе, потерявший почти половину её в генеральном сражении, оставивший Москву! – возмог! Настоявший на передышке в Тарутине, всеми силами удерживавший Наполеона в Москве, а генералов своих от наступления на него, хулами сопровождаемый оставивший Малоярославец – возмог!
Господи Боже, сколь же милостив ты и славен! Не мог я возмочь всего того без Тебя, в неизречённой милости Твоей к России направлявшего руку мою! Не мне, не мне, но Имени Твоему обязана Россия своим спасением!
Плакал я сего дни и молился. Молился, а слёзы текли по щекам.
Мы победили! Каждый из нас, вплоть до воинов самых – есть спаситель Отечества! И я среди них первый! И думая о себе, как посторонний о постороннем, твёрдо понимаю: останется имя моё в потомстве.
Но отчего-то нет во мне ныне ни радости, ни тем паче гордости. Точнее, кто-то внутри меня испытывает сие – а я как-то опустошённо и едва не холодно наблюдаю за ним. Словно знаю я: тот князь Голенищев-Кутузов-Смоленский имеет все законные поводы для гордости – ибо возмог невозможное! С жалкой по сравнению с полчищами неприятельскими кучкою солдат не просто возмог победить врага, но и сделал это с неоспоримым результатом – а именно: полным уничтожением тех полчищ. И почти только за счёт стратегии своей, проводимой вопреки самым первым генералам российским, преодолевая сопротивление не врага лишь одного, но и их, и собственного же начальника штаба! Где были бы мы все, где была бы Россия, уступи я им и дай ещё одно сражение после Бородина? Не было бы России, корчилась бы она в муках позорного мира после бесславного поражения!
Всё так. Но у меня вместо радости и гордости – лишь опустошение. И странное такое чувство, будто свершил я дело своей жизни важнейшее. Наиглавнейшее. И… всё. И ничего впереди…
А ведь это не так! Мне ещё за мир побороться надобно! И не с кем-нибудь! – с самим царём русским… английским… И ежели выборю я мир, о котором думано так много – сколь много дел важнейших ещё свершить надобно будет! Армию переустроить, магазейны собрать, дипломатию нужно направить. Ах, отчего я не Потёмкин при Екатерине! Не в том, конечно, смысле, с какого он начинал – а в том, когда всесилен он был в государствоустроении, в политиках внешних и внутренних. Не так ещё и стар я; а ежели внутрь заглянуть – так и вовсе молод. Вся драма возраста в том состоит, что однажды ты вдруг видишь, что душа перестаёт стариться! Остаётся она в тех годах, кои Богом ли ей назначены, натурою ли – не знаю. Я вот себя по-прежнему не более как на 29 лет чувствую… внутри. А снаружи – тело, уже несколько дряхлое, болезненное, подводящее. Вот второго дни ночью с Маняшкою на радостях вновь… радовался. А наутро поясница опять заныла. Да глаз раненый то и дело то давит, то слезится, то обще одно с другим. Особенно когда ночью за бумагами засидишься.
И всё ж не столь стар я ещё, чтобы должность государственную не осилить! И содеял я в смысле воинском никак не менее Светлейшего. Он Новороссию для России приобрёл; я же – саму Россию спас. А матушка умела за заслуги награждать – и не орденами лишь да именьями, но – постами важными, где принесть мог человек пользу вящую Отечеству своему! И я бы принёс.
Но не стать мне фаворитом у государя нынешнего: слишком разные мы. Да, царедворец я, и в свете я обращаться умею, и в обществе блистать – всё так! Но видит Бог! – никогда я по-настоящему не согнул спины, никогда не предал своего кого, никогда не выгадывал себе имения низостями. Да, знаю, что многие, особливо молодые, - да что говорить, вон и кадеты корпуса моего обструкцию мне устроить пытались! – обвиняли меня в угодничестве перед Платоном Зубовым. Но обстоятельства мои таковы были, что приходилось искать милостей при дворе: до 50 лет прожив средь битв и при службе, не снискал я себе ни имения, ни полушки лишней. А Катинька, как все Бибиковы, отказывать себе не умеет, а уж как не любит! И оказался я, генерал заслуженный, к закату жизни своей нищим почти! Не захочешь, а обратишься к фавориту ради слова его перед матушкой императрицею! Так ведь и то сказать, что и обратившись, обрёл я в Платоне душу вовсе не подлую, а весьма и весьма достойную свершений великих. Это уж Матушка, капризная и эгоистичная по старости своей, разбаловала мальчишку, разукрасила его, словно куклу любимую – а сам он вполне душевно здоров был и с достоинством. А сколь интересны ему были рассказы мои! Жаль искренне, что и в самом деле скоро уж действительно разбаловался он; но не моя лесть ему тому причиною, кою я и не расточал ему сверх того, что любой правитель за должное почитает, - а лесть всех прочих. Я ли разве его, «Платона сего» достойнее древнего Платона назвал? Нет, нынешние хулители мои то сделали, кои затем самыми горячими врагами Платона стали, - чтобы лишь от себя презрение отвлечь…
А ныне кто фавориты у царя? Подлец Аракчеев. Высокомерный неумеха Чичагов. Все эти петухи безголовые Долгорукие и ему подобные. А Чарторыйский! Польский предатель во главе всех дел внешних империи Российской, но – личный фаворит царя русского! А Сперанский!
Да нет, никак мне в сонме величайших сих не оказаться. Хотя б и хотел я – эти павианы будут всеми силами изгонять из стаи своей того, коего истинные услуги Отечеству лишь посвящены и им одним поверяются!
А мог бы я дело не меньшее Светлейшего свершить! Он присоединил Новороссию; я бы потщился Царьград в лоно империи привесть, дабы Крест православный вновь над Святою Софиею воссиял!
Впрочем, досужее это всё… Просто вот сижу в непонятной печали своей, в день самой победы нашей, посредь войска ликующего и города, в коем по улицам ещё тысячи трупов врага повергнутого лежат, - и размышляю о том, что, как сердце чует, несбыточным останется.
Оттого и нет торжества на душе моей. Да, спасена Россия. Но не для того ли, чтобы жертвою закланною стать на алтаре торжества Британского?

КОНЕЦ ДНЕВНИКА
Tags: 1812
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments