Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Папка

Многозначительность во взглядах наставников объяснялась обстоятельствами простыми и сложными одновременно.
Простые, они… Они простыми и были. Мальчонка перешёл с женской половины, где проходили первые четыре года русов после рождения, в детское. То есть свершил первый шаг на пути жизненном русского воина. Из не пойми кого и чего – младенца бессмысленного – попадал в первые круги воинского обучения. Пусть жил он теперь по-прежнему с родителями – и даже женская половина была для него не закрыта, как это будет, начиная с 12 лет, - но в общем всё равно попадал он в воинскую дружину.
А дружина – она и есть… дружина. Оба слова – и оба в точку. Воинская – значит, требуется быть воином. Для чего обладать прежде всего соответствующим характером. То есть уметь сносить испытания физические и нравственные, уметь держать удары и не робеть самому наносить их. Вообще не робеть. Ни при каких обстоятельствах. Не сдаваться. Ни перед кем и ни перед чем. Грозная слава русов среди окрестных народов на Восточном пути во многом стояла на одной фразе: «Будет так или никак!» При всей кажущейся бессмысленности, она значение имела точное и смысл глубокий – как всё, что изрекал в своё время первый вождь русов киаовских Орвар Гримсон, за быстроту движений и соображений прозванный по-русски Оддом, а по-славянски Стрелою. И означала она очевидную для каждого руса вещь: будет так, как рус того желает. Или не будет ничего, этому желанию противостоящего. При неблагоприятных обстоятельствах – не будет самого руса: он ляжет, добиваясь своего.
И именно на эту готовность – любой ценой доказать своё право на свою волю – обращали внимание наставники мальчишек в детском. Собственно, они сами были русы – невзирая на родовое происхождение и первоначальный язык, - то есть были воины, никогда не расстававшиеся с мечами. Не только потому, что этого требовала их честь, но и оттого, что повод пустить меч в ход представлялся едва ли не ежедневно. В том числе и во взаимоотношениях со своими же, с русами. Гордость русов непомерна, это известно всем. И потому поводов для недовольства другими всегда с избытком. И от взаимного истребления удерживает лишь общая клятва своему конунгу – или, как привыкли уже говорить по местному обычаю, князю, - да то обстоятельство, что все русы сбиты в задруги. Тоже от местных взятое словечко, которое означало некую ватажку, состоящую из тех, кто друг другу доверяет. И образовавшуюся, как правило, как раз в детскм – из тех, кто сдружился ещё там, в молочном, можно сказать, возрасте для воина.
А связываться с задругой – сложно. И опасно. В одиночку никак не выстоять. Значит, в случае любого конфликта необходимо либо сразу обозначать его как дело частное, личное, специально оговаривая, что задруга задействована не будет, - либо свара выходит уже на уровень этих вот воинских «семей». А это опасно. Ибо русы живут не сами по себе, а управляют окрестными родами и племенами. Не просто управляют, а кормятся с них. Берут дани-выходы, берут еду-кормление, берут женщин и юношей, берут меха и прочие продукты этой земли. Конечно, за то обеспечивая родам местным защиту свою – но всем известна неблагодарность славянская, а уж то, что отдавать своего никто не любит, - и вовсе очевидно. А потому русам нередко приходится показывать силу, управляя местными. И серьёзное противостояние между задругами означает разделение русов, а это, как известно, с неизбежностью приводит к обрушению самой власти русов над территориями. Были уже примеры, и все их знают.
Именно с этим было связано второе обстоятельство, из-за которого переглядывались Асмунд и Воист. Ингвар – княжич. Сына великого князя русского Хельги Орвардсона, за разум и предусмотрительность уже прозванного Вещим. А Хельги, хоть и разумный, и как к вождю удачливому, претензий у русов к нему нет, но – князь, получается, наследственный. Орвард был князем, и сын его князем стал. А к таковому наследованию не все русы привыкли, ибо принято среди них выбирать себе вождя. Ну, или присоединяться к нему, ежели, к примеру, прослышишь, что некий ярл кличет воинов для вика лихого или для руси дальней.
Да и стал Хельги князем, можно сказать, незаконно. После странной смерти отца его на Северном пути – а кто говорит, убийства, ибо странно это, гибель от укуса змеи, будто бы выползшей из черепа коня и прокусившей сапог воинский, и никто не помог конунгу, не отсосал яд немедленно, не прижёг ранку, - в общем, после гибели Стрелы далеко от Киаовы никто не стал провозглашать и выбирать нового конунга. А вместо этого друзья и соратники Орварда, вся задруга его, набычились на всех русов киаовских и объявили новым князем малолетнего тогда Хельга. Сопляка сущего.
Конечно, большую и очень хитрую роль сыграла во всех этих событиях Силькисив, жена Одда-Стрелы и мать Хельги. Именно она в итоге стала регентшей при малолетнем княжиче-князе. Однако это не отменяло – а скорее, даже обостряло – необходимости определиться с выбором для прочих русов: они за обычай или за надёжность власти своей над местными землями и племенами? Ибо властвует над ними русь, покуда сильна она и для всех прочих едина. Единою пастью на всех огрызается, единым клыком рвёт. Единым князем судит, что тоже немаловажно. Ибо не одним насилием стоит здесь русь, но и судом своим справедливым. Законом. Своим, русским законом – против поконов древних местных.
И вот тогда выбор стал перед русью: а сама она? За закон – за новый, активно навязанный задругой Одда и женою его Силькисив и обещающий сохранение вполне благоприятного положения руси в земле Киаовской? Или за покон свой, гарантирующий раскол и кровопролитие между своими же русами? Грубо говоря – в задругу князя войти или в недруги его выйти?
Надо сказать, тогда русь выбрала первое. И родилась тогда, можно сказать, дружина русская вместо прежней руси. Не сборище воинов, лишь поисками и завоеванием добычи связанных, - а хирд настоящий. Воинское подразделение, починяющееся вождю в жизни и смерти. Род в каком-то смысле. И князь – глава рода.
Вот только прошлое никогда легко не уходит. То, что освящено и завещано дедами, имеет могучую силу. Потому русь, хоть и стала единой задругой-хирдом, помнила и прежний порядок. И те, кто когда-то не был в княжьей задруге, очень внимательно смотрели на князя. Смотрели, как взрослел, как мудрел, как матерел Хельги. Очень внимательно смотрели. И всё время ожидали, что – не справится, не оправдает своими действиями той великой цены, которую требует смена обычая предков. Цены, которую ещё обязательно затребуют предки…
И потому наставники знали то, чего не знал, не мог знать маленький Ингвар. То же холодное внимание перешло теперь и на него. И пацан Туробид, задирая княжича, сам, скорее всего, не осознавал, но исполнял роль, внушённую ему взрослыми. Не нарочно, может быть, внушённую – не дураки же, в самом деле, русы, чтобы всерьёз стремиться уничтожить маленького княжича. Но Ингвар стал наследником великого князя, был объявлен им, был заявлен им уже в продолжение и обозначение нового обычая. Нового порядка. И это означало многое – для тех, кто понимал.
Понимали – многие. Особенно из стариков. И несмысленный сопляк Туробид явственным образом что-то улавливал из разговоров старших. И своим, мальчишеским способом пытался соответствовать ожиданиям их, пусть даже не понимал, откуда они берутся.
А потому от ответа Ингвара на действия маленького задиры зависело не так мало, как могло показаться, исходя лишь из мальчишечьих счётов.
От его ответа зависело многое и во взрослых отношениях внутри руси…
Tags: Папка
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments