Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Папка

Многозначительность во взглядах наставников объяснялась обстоятельствами простыми и сложными одновременно.
Простые, они… Они простыми и были. Мальчонка перешёл с женской половины, где проходили первые четыре года русов после рождения, в детское. То есть свершил первый шаг на пути жизненном русского воина. Из не пойми кого и чего – младенца бессмысленного – попадал в первые круги воинского обучения. Пусть жил он теперь по-прежнему с родителями – и даже женская половина была для него не закрыта, как это будет, начиная с 12 лет, - но в общем всё равно попадал он в воинскую дружину.
А дружина – она и есть… дружина. Оба слова – и оба в точку. Воинская – значит, требуется быть воином. Для чего обладать прежде всего соответствующим характером. То есть уметь сносить испытания физические и нравственные, уметь держать удары и не робеть самому наносить их. Вообще не робеть. Ни при каких обстоятельствах. Не сдаваться. Ни перед кем и ни перед чем. Грозная слава русов среди окрестных народов на Восточном пути во многом стояла на одной фразе: «Будет так или никак!» При всей кажущейся бессмысленности, она значение имела точное и смысл глубокий – как всё, что изрекал в своё время первый вождь русов киаовских Орвар Гримсон, за быстроту движений и соображений прозванный по-русски Оддом, а по-славянски Стрелою. И означала она очевидную для каждого руса вещь: будет так, как рус того желает. Или не будет ничего, этому желанию противостоящего. При неблагоприятных обстоятельствах – не будет самого руса: он ляжет, добиваясь своего.
И именно на эту готовность – любой ценой доказать своё право на свою волю – обращали внимание наставники мальчишек в детском. Собственно, они сами были русы – невзирая на родовое происхождение и первоначальный язык, - то есть были воины, никогда не расстававшиеся с мечами. Не только потому, что этого требовала их честь, но и оттого, что повод пустить меч в ход представлялся едва ли не ежедневно. В том числе и во взаимоотношениях со своими же, с русами. Гордость русов непомерна, это известно всем. И потому поводов для недовольства другими всегда с избытком. И от взаимного истребления удерживает лишь общая клятва своему конунгу – или, как привыкли уже говорить по местному обычаю, князю, - да то обстоятельство, что все русы сбиты в задруги. Тоже от местных взятое словечко, которое означало некую ватажку, состоящую из тех, кто друг другу доверяет. И образовавшуюся, как правило, как раз в детскм – из тех, кто сдружился ещё там, в молочном, можно сказать, возрасте для воина.
А связываться с задругой – сложно. И опасно. В одиночку никак не выстоять. Значит, в случае любого конфликта необходимо либо сразу обозначать его как дело частное, личное, специально оговаривая, что задруга задействована не будет, - либо свара выходит уже на уровень этих вот воинских «семей». А это опасно. Ибо русы живут не сами по себе, а управляют окрестными родами и племенами. Не просто управляют, а кормятся с них. Берут дани-выходы, берут еду-кормление, берут женщин и юношей, берут меха и прочие продукты этой земли. Конечно, за то обеспечивая родам местным защиту свою – но всем известна неблагодарность славянская, а уж то, что отдавать своего никто не любит, - и вовсе очевидно. А потому русам нередко приходится показывать силу, управляя местными. И серьёзное противостояние между задругами означает разделение русов, а это, как известно, с неизбежностью приводит к обрушению самой власти русов над территориями. Были уже примеры, и все их знают.
Именно с этим было связано второе обстоятельство, из-за которого переглядывались Асмунд и Воист. Ингвар – княжич. Сына великого князя русского Хельги Орвардсона, за разум и предусмотрительность уже прозванного Вещим. А Хельги, хоть и разумный, и как к вождю удачливому, претензий у русов к нему нет, но – князь, получается, наследственный. Орвард был князем, и сын его князем стал. А к таковому наследованию не все русы привыкли, ибо принято среди них выбирать себе вождя. Ну, или присоединяться к нему, ежели, к примеру, прослышишь, что некий ярл кличет воинов для вика лихого или для руси дальней.
Да и стал Хельги князем, можно сказать, незаконно. После странной смерти отца его на Северном пути – а кто говорит, убийства, ибо странно это, гибель от укуса змеи, будто бы выползшей из черепа коня и прокусившей сапог воинский, и никто не помог конунгу, не отсосал яд немедленно, не прижёг ранку, - в общем, после гибели Стрелы далеко от Киаовы никто не стал провозглашать и выбирать нового конунга. А вместо этого друзья и соратники Орварда, вся задруга его, набычились на всех русов киаовских и объявили новым князем малолетнего тогда Хельга. Сопляка сущего.
Конечно, большую и очень хитрую роль сыграла во всех этих событиях Силькисив, жена Одда-Стрелы и мать Хельги. Именно она в итоге стала регентшей при малолетнем княжиче-князе. Однако это не отменяло – а скорее, даже обостряло – необходимости определиться с выбором для прочих русов: они за обычай или за надёжность власти своей над местными землями и племенами? Ибо властвует над ними русь, покуда сильна она и для всех прочих едина. Единою пастью на всех огрызается, единым клыком рвёт. Единым князем судит, что тоже немаловажно. Ибо не одним насилием стоит здесь русь, но и судом своим справедливым. Законом. Своим, русским законом – против поконов древних местных.
И вот тогда выбор стал перед русью: а сама она? За закон – за новый, активно навязанный задругой Одда и женою его Силькисив и обещающий сохранение вполне благоприятного положения руси в земле Киаовской? Или за покон свой, гарантирующий раскол и кровопролитие между своими же русами? Грубо говоря – в задругу князя войти или в недруги его выйти?
Надо сказать, тогда русь выбрала первое. И родилась тогда, можно сказать, дружина русская вместо прежней руси. Не сборище воинов, лишь поисками и завоеванием добычи связанных, - а хирд настоящий. Воинское подразделение, починяющееся вождю в жизни и смерти. Род в каком-то смысле. И князь – глава рода.
Вот только прошлое никогда легко не уходит. То, что освящено и завещано дедами, имеет могучую силу. Потому русь, хоть и стала единой задругой-хирдом, помнила и прежний порядок. И те, кто когда-то не был в княжьей задруге, очень внимательно смотрели на князя. Смотрели, как взрослел, как мудрел, как матерел Хельги. Очень внимательно смотрели. И всё время ожидали, что – не справится, не оправдает своими действиями той великой цены, которую требует смена обычая предков. Цены, которую ещё обязательно затребуют предки…
И потому наставники знали то, чего не знал, не мог знать маленький Ингвар. То же холодное внимание перешло теперь и на него. И пацан Туробид, задирая княжича, сам, скорее всего, не осознавал, но исполнял роль, внушённую ему взрослыми. Не нарочно, может быть, внушённую – не дураки же, в самом деле, русы, чтобы всерьёз стремиться уничтожить маленького княжича. Но Ингвар стал наследником великого князя, был объявлен им, был заявлен им уже в продолжение и обозначение нового обычая. Нового порядка. И это означало многое – для тех, кто понимал.
Понимали – многие. Особенно из стариков. И несмысленный сопляк Туробид явственным образом что-то улавливал из разговоров старших. И своим, мальчишеским способом пытался соответствовать ожиданиям их, пусть даже не понимал, откуда они берутся.
А потому от ответа Ингвара на действия маленького задиры зависело не так мало, как могло показаться, исходя лишь из мальчишечьих счётов.
От его ответа зависело многое и во взрослых отношениях внутри руси…
Tags: Папка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments