Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Я родился в СССР

[info]proshloe:



Эпизоды детства. 70-ые.

Одно из первых детских воспоминаний - прогулка с бабушкой по магазинам: в булочную за подовым батоном, рогаликами и круглыми булочками по три копейки за штуку, в молочный - за молоком в треугольных пакетиках, кефиром в стеклянных бутылках с зеленой крышечкой из фольги и маленьким кусочком шоколадного масла, в овощной - за картошкой, которая так смешно высыпалась в ведро из дыры в стене, в гастроном - за котлетами (двенадцать штук - по две на каждого члена семьи) и говяжьим краешком на суп. Спустя несколько лет, когда в магазинах продуктов стало куда меньше, в этом самом гастрономе мы с бабушкой простояли в очереди шесть часов. За нечищеным арахисом, который давали без ограничений по количеству в одни руки. Когда подошла наша очередь, бабушка достала из сумки самую большую нашу наволочку, в нее нам и насыпали орехов.

Вообще, детские прогулки с родителями почти все были связаны с посещением продуктовых магазинов. Когда уже в восьмидесятых годах мы жили в свежепостроенном Орехово-Борисово, каждую субботу мы обходили магазинов десять в надежде, что где-то что-то «выбросят». Если удавалось купить печенки или гречки - в семье был праздник.

О праздниках, к слову. Самые-самые вкусности, конечно, приберегали к празднику: твердую колбасу, шпроты, сыр, рыбу. Бабушка, как правило, готовить стол начинала за пару месяцев до какой-то торжественной даты, тут ей колбаски перепадет, там она за конфетами шоколадными отстоит. Больше всего спасали праздничные заказы, правда, мама и папа работали в одном НИИ, поэтому им полагался на двоих только один заказ, но зато дедушке в театре иногда давали и икру, и палтуса холодного копчения, и индюшку. На праздник в доме собирались гости и начинали еще в прихожей выкладывать из сумок баночки с крабами и сайрой, зеленым горошком и сгущенкой - с пустыми руками в гости ходить не полагалось. Традиционное праздничное меню было таким: оливье, холодец, рыба под маринадом, курица или индейка, запеченная в духовке, вареная картошка, самодельный торт «Наполеон» или, если находился доброволец к шесть утра приехать в гостиницу «Украина», настоящий «Киевский» торт. Ну и колбаска, огурчики, капустка, селедочка, грибочки. Как же я любила праздники! Конфеты и торты меня мало интересовали, но вот за кусочек копченого палтуса я была готова душу продать.

Еще из деликатесов детства – компоты-ассорти то ли болгарские, то ли венгерские, в стеклянных семисотмиллилитровых банках. Кстати, уже много лет нигде не могу их найти, а были такими вкусными! Еще леденцы «Монпасье» в жестяных круглых баночках - их иногда привозила нам бабушка Оля из Кемерово. И, конечно, бананы. Которые неделями лежат завернутые в газету под кроватью, а потом все равно вяжут рот, но даже за это я их обожала.

Когда я уже ходила в школу, к нам в гости из Керчи приехали родственники, в том числе мой двоюродный брат Костя. Косте было лет четырнадцать, он все время смущался, и вот так, краснея, признался мне, что много лет мечтает попробовать глазированный сырок и кто-то ему сказал, что в Москве они бывают. Мы обошли с ним все магазины в нашем районе, сырков нигде не было. А вечером он уехал.

Еще помню, как покупали арбузы. Ими торговали около универсама, на улице. Очереди были всегда на несколько часов. Погода, как правило, была хорошая, мама или папа стояли в очереди, а я гуляла по близости, иногда прибегая посчитать, сколько еще человек впереди нас. За арбузами надо было всегда ходить с папой, потому что имело смысл брать никак не меньше пяти-шести этих полосатых ягод, чтобы потом можно было две недели есть арбузы, не тратя времени на очереди.

Улица, дворы, парки, скверы, пустыри нашей детской компанией и моей бабушкой всегда рассматривались как плацдарм для охоты за съедобным. В садах рвались кислющие дикие яблоки и груши на сушку для будущих компотов, во дворе собирались шампиньоны, сныть и крапива для весенних щей, на пустырях - головки одуванчиков для варенья, в скверах - рябина и черноплодка для наливочки, в лесу помимо традиционных грибов и ягод - какие-то корешки, травки, которые бабушка хорошо знала «в лицо» и умела с ними управляться в кулинарном смысле.

Уже в начале девяностых, когда было откровенно пусто в магазинах, а я уже была замужем, нас с мужем отправили работать судьями на детское первенство по туризму. Дети к месту соревнований приходили после недельных походов, поэтому на поляну были вывезены магазины: армейские шатры, забитые едой, которую детские команды могли покупать строго по списку и в ограниченном количестве. А всем взрослым, работающим на соревнованиях, разрешили отовариться по полной программе. Мы с мужем в этих шатрах спустили обе только что полученные зарплаты, зато унесли оттуда два полных рюкзака продуктов: растительное масло, гречка, рис, сгущенка, тушенка, конфеты, вобла, сахарный песок, мука, супы в пакетиках, овощные и фруктовые консервы, коробки зефира и мармелада в шоколаде. Мы привезли все это домой, выложили на кухонный стол, табуретки, плиту, и позвали моих родителей. Тогда я во второй раз в жизни увидела, как мама плачет.

Иногда, чтобы перебить тягостное ощущение от дня сегодняшнего, я вспоминаю. Потому что там, в прошлом, много хорошего - того, что лечит и дарует ощущение светлой радости. Самые добрые воспоминания - самые старые: из детства, в котором я была по-настоящему счастлива. Тогда весь мир любил меня, а я любила весь мир. До какого-то момента весь мир для меня заключался в нашей квартире, которая до сих пор снится, в которую я мечтаю вернуться и во сне, и наяву.

Пятый этаж высокого сталинского дома, обычная деревянная коричневая дверь, резкий перелив звонка, и вот, я в прихожей. Прихожая - это отдельная комнатка, слева - старая резная этажерка, грустно поскрипывающая под грузом журналов «Юность», «Новый мир», «Октябрь», «Красная звезда», зеленый невысокий столик с телефоном и всякими щетками и расческами, а над ним, на стене - щербатое зеркало без рамы. А справа: а справа - огромный, до потолка, черный дубовый гардероб, из которого пахнет ваксой и нафталином: там зимняя одежда, залежи обуви, какие-то старые сумки, портфели, есть даже валенки. Если в него залезть, то скоро начинаешь чихать, поэтому прятаться там бессмысленно, если только от самой себя, но в детстве и в голову не приходит от себя прятаться. За гардеробом хранятся мои друзья по прогулкам: санки, вырезанные дедушкой деревянные лопатки, сачки и уже потерявшие яркость большие цветы из гофрированной бумаги, оставшиеся от множества первомайских демонстраций. Прихожую от остальной квартиры отделяет дверной проем, в котором никогда не было двери, только зеленая занавеска с бахромой, навсегда пропахшая крепким табаком: в прихожей всегда курили.

Потом коридор, широкий настолько, что я могла в нем разворачиваться на трехколесном велосипеде. Пол из крашенных в коричневый цвет досок, между досками - щели, и, если постараться, из какой-нибудь всегда удавалось выудить копеечку, а то и две. Если идти прямо по коридору, окажешься на кухне - это сердце квартиры, здесь всегда уютно и тепло. По вечерам кухня залита мягким желтым светом от тканого абажура, бабушка стоит у плиты, от которой вкусно пахнет жарящимися котлетами из ближайшей кулинарии. Рядом мама, она жарит семечки, боится отойти, потому что у нее они всегда сгорают. Отец и дедушка расположились у стола - пьют чай из стаканов. А стаканы в подстаканниках, у папы - в элегантном, кружевном, из желтого металла. Дедушкин же - оловянный, серый, старый-престарый. Иногда вокруг стола собираются все-все и играют в лото (по две копеечки за карту) или в «дурака», мне играть не разрешают, поэтому я сижу у дедушки на коленях и вдыхаю любимый запах дерева и лака, в котором перемазана его одежда, он же столяр. Перед праздником на кухне особенно здорово: бабушка мечется от кастрюли с тестом к кастрюле с варящимся холодцом, вся кухня пахнет вкусной, праздничной едой, раз в минуту забегает кто-то из домочадцев, чтобы ухватить кусочек или просто поболтать. А я сижу на деревянном стуле с высокой прямой спинкой у самого окна, в углу, чтобы не мешаться, и помогаю: протираю крахмальным полотенцем рюмки и фужеры. У меня за спиной белый буфет, у него много выдвижных ящиков, в которых так классно рыться, выуживая маленькие сокровища: монетки, химические карандаши, блестящие пуговки, сроднившиеся насмерть с фантиком сосалки «Театральные». Протерев посуду, я иду в ванную - положить полотенце в бак с грязным бельем. В ванной просторно, сама ванна просто огромная, я в ней даже могла плавать чуть-чуть лет до шести. Это когда разрешали, а чаще же всего мне ставили на дно ванны маленькую цинковую ванночку, наполняли ее водой и позволяли там бултыхаться долго-долго. Но бултыхаться было скучно, куда веселее было просто полулежать в воде и смотреть на танцующий огонек в усыпляюще гудящей колонке. Иногда я запиралась в ванной изнутри, вставала на табуретку и доставала с полочки чудесную вещь: круглую синего стекла баночку с резиновой грушей. Если нажать на грушу - из носика баночки выстрельнет струйка дядюшкиного одеколона. А если к струйке поднести горящую спичку - получится почти плюющийся огнем дракон. А иногда табуретку я ставила у раковины, тогда, забравшись на нее, я видела себя в зеркале, почти всю: с головы до ног. Я рассматривала треугольное родимое пятно на груди и мечтала о том, что когда-нибудь я вырасту, встречу красивого, умного мужчину, который безумно в меня влюбится, в меня и мою треугольную родинку. Он непременно будет любить ее целовать. Детские мечты никогда не сбываются:

Первая по длинному коридору - комната моих родителей и меня. Но можно считать, что это только моя комната, потому что мама и папа приезжают редко, чаще хозяйничаю там только я. На стене над кроватью часы, они тикают и качают маятником. Их надо заводить раз в сутки большим ключиком, который, проворачиваясь, ужасно скрежещет, так, что кажется, сейчас сложный механизм не выдержит, и часы больше никогда не скажут тик-так. И тогда кончится жизнь. В углу дубовый резной буфет, в котором пахнет конфетами, их покупают и прячут в буфет до праздника. И бабушка как бы не замечает, что пакет с конфетами с каждым днем худеет, зато за моей кроватью образуются залежи фантиков. Конфеты всегда разные, в хорошие времена - «Белочки» и «Мишки», в обычные - «Цитрон» и «Раковые шейки». На буфете в одну линию, по росту, хоботами налево выстроились слоники, их семь, у самого большого не хватает бивня, у маленького - отколото ухо. Рядом с буфетом окно, оно огромное, с широким, вечно холодным, потому что каменный, подоконником, на котором я могу и сидеть, и лежать, чем и занимаюсь часто, читая или глядя в окно. За окном верхушки старых лип и каштанов, а чуть дальше - таинственное здание интерната, в котором живут больные дети, нам не разрешают ходить к ним за забор, при нас об этих детях говорят, понизив голос, со странной, одновременно жалеющей и презрительной интонацией. А мне непонятно: как можно жить в школе, без бабушек и дедушек, всем вместе, день за днем, год за годом. Я жду момента, когда меня начнут отпускать гулять одну, тогда я уж точно проберусь за забор и все узнаю об этих детях.

А еще за окном небо, много неба, и закат: то огненно-красный, то нежно-розовый, то весело-оранжевый. И антенна на крыше соседнего дома, на ней часто сидят вороны, и ими меня пугает бабушка, говоря, что они прилетают проверять, как я ем, и если я не доем суп, они меня не пустят в детский парк. Я смеюсь и говорю: «Враки это все!», но суп, на всякий случай всегда доедаю. В последние дни декабря у окна в моей комнате ставят елку. Она невысокая, но мне кажется гигантской, у нее на верхушке розовый шпиль с четырьмя колокольчиками, на ней много шаров из немецкого набора, а еще шишки, совы, домики и корзины с фруктами. И гирлянда с лампочками в виде свечек. В новогоднюю ночь под мерцающей елкой всегда появляются подарки от Деда Мороза. Я мечтаю хотя бы разик увидеть, как он подлетает к окну на волшебных санях и протискивается в форточку, поэтому все новогодние ночи я сплю плохо, часто просыпаюсь, чтобы застать момент появления подарка, но ни разу мне так и не удалось увидеть чудо своими глазами.

Иногда, когда дядюшка оседает у очередной «невесты», мне разрешают спать в большой комнате на его диване. Комната и вправду большая, в ней много воздуха, а в центре вечерами дедушка учил меня танцевать вальс. Тогда круглый стол отодвигают к стене, и мы кружимся под патефонные пластинки. В углу стоит телевизор, в нем мало интересного: бабушка любит «От всей души» и «Сельский час», дед смотрит «Международную панораму», дядюшка - хоккей, футбол и документальные фильмы. Все художественные смотрим всей семьей, под семечки и чай. Иногда показывают мультики, «В гостях у сказки» и «АБВГДейку» по выходным. По праздникам - «Кабачок» и «Голубой огонек». Все остальное совсем скучно. У стены стоит платяной шкаф, он для меня лучший сундук со сказками. В нем хранятся старые, ветхие, перевязанные ленточками фотоальбомы, кипы присланных за лет тридцать открыток, жестяная банка из под селедки с миллионом пуговиц. Фотографии можно смотреть только со взрослыми, но это не расстраивает, потому что и бабушка, и дед сами любят перелистывать эти картонные страницы с наклеенными пожелтевшими фотками. С ними смотреть альбом интересно, каждая фотография рождает у них массу воспоминаний, они рассказывают, иногда перебивая друг друга, истории из прошлого, биографии изображенных людей, байки и семейные легенды. Все эти истории я знаю уже наизусть, но почему-то все равно каждый раз слушаю с замиранием сердца про жизнь при царе, про двадцатые годы, про войну. Я собираюсь научиться писать, записать все бабушкины и дедушкины рассказы и отправить в журнал «Юность», потому что там печатают все самое интересное. А когда дед на работе, а бабушка хлопочет на кухне, я достаю банку с пуговками, толстую суровую нить и собираю бусы. Иногда подбираю пуговки по цвету, иногда по размеру, а иногда, как придется. Но каждый раз получается красиво и нарядно.

Под потолком висит люстра с пятью плафонами, плафоны похожи на колокольчики и смотрят вверх, в них падают обжегшиеся мухи, мошки и мотыльки. Можно лежать на бабушкиной кровати и рассматривать через матовое стекло плафонов залежи мертвых насекомых. На бабушкиной кровати вообще здорово: из подушек и одеял удается свить гнездо, в котором так уютно свернуться калачиком и засыпать под бабушкину сказку про мальчика Антона и ослика. А еще можно уткнуться в стену и засунуть нос между ней и кроватью, туда, вниз, откуда иногда одуряюще пахнет созревающими бананами, их покупают зелеными, заворачивают в газету и прячут под кровать. Там же, под кроватью хранится патефон и коробка с пластинками. Их достают часто, потому что мы все любим музыку: и слушать, и подпевать. Бабушка любит «Брызги шампанского» и Робертино Лоретти, дед - «Когда б имел златые горы» и Русланову, а я - Утесова с его «Водителем кобылы» и «Утомленным солнцем».

В этой комнате два окна, одно выходит туда же, куда и мое: на интернат и закат, а другое - на соседний дом. Из него видны чужие окна и жизнь за ними. Особенно вечером, когда там, в том доме, зажигают свет. Можно сидеть на подоконнике, подвинув горшки со столетником и декабристом, и смотреть, как там, в чужих квартирах, живут чужие люди чужой жизнью. И придумывать эту самую жизнь, истории про этих людей. Это даже интереснее «Сельского часа» и программы «Время».

В нашем доме хорошо всегда, и в будни, и в праздники. Все, кто здесь живет, и кто приходит в гости - мои любимые люди. Я люблю их, они - меня. Мне спокойно и счастливо каждый день, я даже не хочу становиться взрослой, потому что кажется, что там, во взрослой жизни, все будет совсем не так, а не так я не хочу. Я хочу навсегда остаться в этой квартире, среди этих вещей, с этими людьми. Здесь мой дом, мой мир.

***

В районе моего детства, который до сих пор занимает огромное место в моих снах, воспоминаниях и мыслях, почти все изменилось. Неизменными остались вывеска на Дворце культуры, памятник Ильичу и деревья в парке. Последние, конечно, выросли за те пятнадцать лет, что я их не видела, но ведь и я выросла тоже. Поэтому ракурс все тот же.

Я очень боялась там вдруг оказаться. Мне казалось, что новые пейзажи, которые я там увижу, замажут любимый и привычный образ района детства чужеродной краской. Теперь понимаю, что боялась зря и ... не зря. Да, теперь при слове «Фили» перед глазами встают две картинки. Одна - старая, родная, теплая и уютная. Вторая - вчерашняя, чуждая, странная. Но они не накладываются друг на друга, существуют отдельно.

Самое большое потрясение - это то, что моего двора больше нет. Дом остался, он жилой и живой. А вот во дворе стоит кусок нового дома за забором с колючей проволокой. И хотя я видела возвышающегося краснокирпичного монстра за этим забором, но все равно мне казалось, что если удастся подпрыгнуть повыше и заглянуть поверх колючей проволоки, то я увижу те же старые ржавые качели, ту же занозистую горку, куст шиповника и клумбу бабы Шуры-дворничихи. А то и бабушку, сидящую под ясенем на отполированной старушечьими попами лавочке и вяжущую мне очередные кружевные гольфы.

А в парке... А в парке те же синицы, те же лужи, те же трещины на асфальте, тот же воздух и белка, которая подбегает к сидящему на корточках малышу и осторожно берет орешек с его руки. Как когда-то, лет тридцать назад, и у меня с ладошки хватала орешек и печеньку бабушка или прабабушка вот этой белки.

И книжный магазин на месте. И даже запах в нем остался тот же, прежний, из старых времен. Не удержалась, покопалась в коробке с уцененными книжками, выбрала парочку. Как всегда. Никогда мне не удавалось уйти отсюда без книжки: в мои пять лет я выклянчивала очередное издание «Незнайки» у дядюшки, который приводил меня в этот магазин, в мои десять я сама покупала тут «Что я видел» Житкова, в мои пятнадцать специально приезжала из ненавистного Орехово, чтобы подышать родным воздухом и отыскать томик Анненского, в мои двадцать заходила сюда после работы и «случайно» попадала на свободную распродажу макулатурных книжек.

А вот в булочной теперь кафе. И нет больше ни деревянных стеллажей с ровными рядами городских и калорийных булок, нет прилавка и весов, на которых мне взвешивали по сто граммов ирисок и фруктового сахара, нет толстой кассирши Любочки, которая, казалось, родилась в этом коробе, на этом стуле перед кассовым аппаратом. Но двери-то все те же! Дубовые, тяжеленные, скрипучие, с массивными латунными ручками, которые хранят тепло миллионов рук.

Да, в этом все дело. Именно в этом. Нет разделения на прошлое и настоящее. Нет четкой границы. Многое поменялось, но многое и осталось. Деталями, запахами, атмосферой, не стоящими внимания мелочами. И стоит зацепиться взглядом за латунную ручку, за старую вывеску, за окно в родном доме, как все вспоминается потоком, лавиной, так что подгибаются ноги. И в мои тридцать три, с моей рассудительностью и трезвым взглядом на мир, я все равно, ничуть не удивляясь, жду, что вот сейчас из-за поворота выйдет дед с авоськой, в которой позвякивают бутылки с кефиром, раздастся зычный голос Любочки: «Тань, «Цитрон» пробивать?», а из-за дерева выкачусь на велосипеде пятилетняя я. Потому что в мире, в котором есть латунная блестящая ручка на дубовой двери булочной, есть и дед, и Любочка, и несмышленая девчонка с косичкой.


(С) Светлана Рухлинская (Лаврентьева) 2003-2009 гг.
Tags: Я родился в СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments