Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Я родился в СССР

[info]proshloe:



Эпизоды детства. 70-ые.

Одно из первых детских воспоминаний - прогулка с бабушкой по магазинам: в булочную за подовым батоном, рогаликами и круглыми булочками по три копейки за штуку, в молочный - за молоком в треугольных пакетиках, кефиром в стеклянных бутылках с зеленой крышечкой из фольги и маленьким кусочком шоколадного масла, в овощной - за картошкой, которая так смешно высыпалась в ведро из дыры в стене, в гастроном - за котлетами (двенадцать штук - по две на каждого члена семьи) и говяжьим краешком на суп. Спустя несколько лет, когда в магазинах продуктов стало куда меньше, в этом самом гастрономе мы с бабушкой простояли в очереди шесть часов. За нечищеным арахисом, который давали без ограничений по количеству в одни руки. Когда подошла наша очередь, бабушка достала из сумки самую большую нашу наволочку, в нее нам и насыпали орехов.

Вообще, детские прогулки с родителями почти все были связаны с посещением продуктовых магазинов. Когда уже в восьмидесятых годах мы жили в свежепостроенном Орехово-Борисово, каждую субботу мы обходили магазинов десять в надежде, что где-то что-то «выбросят». Если удавалось купить печенки или гречки - в семье был праздник.

О праздниках, к слову. Самые-самые вкусности, конечно, приберегали к празднику: твердую колбасу, шпроты, сыр, рыбу. Бабушка, как правило, готовить стол начинала за пару месяцев до какой-то торжественной даты, тут ей колбаски перепадет, там она за конфетами шоколадными отстоит. Больше всего спасали праздничные заказы, правда, мама и папа работали в одном НИИ, поэтому им полагался на двоих только один заказ, но зато дедушке в театре иногда давали и икру, и палтуса холодного копчения, и индюшку. На праздник в доме собирались гости и начинали еще в прихожей выкладывать из сумок баночки с крабами и сайрой, зеленым горошком и сгущенкой - с пустыми руками в гости ходить не полагалось. Традиционное праздничное меню было таким: оливье, холодец, рыба под маринадом, курица или индейка, запеченная в духовке, вареная картошка, самодельный торт «Наполеон» или, если находился доброволец к шесть утра приехать в гостиницу «Украина», настоящий «Киевский» торт. Ну и колбаска, огурчики, капустка, селедочка, грибочки. Как же я любила праздники! Конфеты и торты меня мало интересовали, но вот за кусочек копченого палтуса я была готова душу продать.

Еще из деликатесов детства – компоты-ассорти то ли болгарские, то ли венгерские, в стеклянных семисотмиллилитровых банках. Кстати, уже много лет нигде не могу их найти, а были такими вкусными! Еще леденцы «Монпасье» в жестяных круглых баночках - их иногда привозила нам бабушка Оля из Кемерово. И, конечно, бананы. Которые неделями лежат завернутые в газету под кроватью, а потом все равно вяжут рот, но даже за это я их обожала.

Когда я уже ходила в школу, к нам в гости из Керчи приехали родственники, в том числе мой двоюродный брат Костя. Косте было лет четырнадцать, он все время смущался, и вот так, краснея, признался мне, что много лет мечтает попробовать глазированный сырок и кто-то ему сказал, что в Москве они бывают. Мы обошли с ним все магазины в нашем районе, сырков нигде не было. А вечером он уехал.

Еще помню, как покупали арбузы. Ими торговали около универсама, на улице. Очереди были всегда на несколько часов. Погода, как правило, была хорошая, мама или папа стояли в очереди, а я гуляла по близости, иногда прибегая посчитать, сколько еще человек впереди нас. За арбузами надо было всегда ходить с папой, потому что имело смысл брать никак не меньше пяти-шести этих полосатых ягод, чтобы потом можно было две недели есть арбузы, не тратя времени на очереди.

Улица, дворы, парки, скверы, пустыри нашей детской компанией и моей бабушкой всегда рассматривались как плацдарм для охоты за съедобным. В садах рвались кислющие дикие яблоки и груши на сушку для будущих компотов, во дворе собирались шампиньоны, сныть и крапива для весенних щей, на пустырях - головки одуванчиков для варенья, в скверах - рябина и черноплодка для наливочки, в лесу помимо традиционных грибов и ягод - какие-то корешки, травки, которые бабушка хорошо знала «в лицо» и умела с ними управляться в кулинарном смысле.

Уже в начале девяностых, когда было откровенно пусто в магазинах, а я уже была замужем, нас с мужем отправили работать судьями на детское первенство по туризму. Дети к месту соревнований приходили после недельных походов, поэтому на поляну были вывезены магазины: армейские шатры, забитые едой, которую детские команды могли покупать строго по списку и в ограниченном количестве. А всем взрослым, работающим на соревнованиях, разрешили отовариться по полной программе. Мы с мужем в этих шатрах спустили обе только что полученные зарплаты, зато унесли оттуда два полных рюкзака продуктов: растительное масло, гречка, рис, сгущенка, тушенка, конфеты, вобла, сахарный песок, мука, супы в пакетиках, овощные и фруктовые консервы, коробки зефира и мармелада в шоколаде. Мы привезли все это домой, выложили на кухонный стол, табуретки, плиту, и позвали моих родителей. Тогда я во второй раз в жизни увидела, как мама плачет.

Иногда, чтобы перебить тягостное ощущение от дня сегодняшнего, я вспоминаю. Потому что там, в прошлом, много хорошего - того, что лечит и дарует ощущение светлой радости. Самые добрые воспоминания - самые старые: из детства, в котором я была по-настоящему счастлива. Тогда весь мир любил меня, а я любила весь мир. До какого-то момента весь мир для меня заключался в нашей квартире, которая до сих пор снится, в которую я мечтаю вернуться и во сне, и наяву.

Пятый этаж высокого сталинского дома, обычная деревянная коричневая дверь, резкий перелив звонка, и вот, я в прихожей. Прихожая - это отдельная комнатка, слева - старая резная этажерка, грустно поскрипывающая под грузом журналов «Юность», «Новый мир», «Октябрь», «Красная звезда», зеленый невысокий столик с телефоном и всякими щетками и расческами, а над ним, на стене - щербатое зеркало без рамы. А справа: а справа - огромный, до потолка, черный дубовый гардероб, из которого пахнет ваксой и нафталином: там зимняя одежда, залежи обуви, какие-то старые сумки, портфели, есть даже валенки. Если в него залезть, то скоро начинаешь чихать, поэтому прятаться там бессмысленно, если только от самой себя, но в детстве и в голову не приходит от себя прятаться. За гардеробом хранятся мои друзья по прогулкам: санки, вырезанные дедушкой деревянные лопатки, сачки и уже потерявшие яркость большие цветы из гофрированной бумаги, оставшиеся от множества первомайских демонстраций. Прихожую от остальной квартиры отделяет дверной проем, в котором никогда не было двери, только зеленая занавеска с бахромой, навсегда пропахшая крепким табаком: в прихожей всегда курили.

Потом коридор, широкий настолько, что я могла в нем разворачиваться на трехколесном велосипеде. Пол из крашенных в коричневый цвет досок, между досками - щели, и, если постараться, из какой-нибудь всегда удавалось выудить копеечку, а то и две. Если идти прямо по коридору, окажешься на кухне - это сердце квартиры, здесь всегда уютно и тепло. По вечерам кухня залита мягким желтым светом от тканого абажура, бабушка стоит у плиты, от которой вкусно пахнет жарящимися котлетами из ближайшей кулинарии. Рядом мама, она жарит семечки, боится отойти, потому что у нее они всегда сгорают. Отец и дедушка расположились у стола - пьют чай из стаканов. А стаканы в подстаканниках, у папы - в элегантном, кружевном, из желтого металла. Дедушкин же - оловянный, серый, старый-престарый. Иногда вокруг стола собираются все-все и играют в лото (по две копеечки за карту) или в «дурака», мне играть не разрешают, поэтому я сижу у дедушки на коленях и вдыхаю любимый запах дерева и лака, в котором перемазана его одежда, он же столяр. Перед праздником на кухне особенно здорово: бабушка мечется от кастрюли с тестом к кастрюле с варящимся холодцом, вся кухня пахнет вкусной, праздничной едой, раз в минуту забегает кто-то из домочадцев, чтобы ухватить кусочек или просто поболтать. А я сижу на деревянном стуле с высокой прямой спинкой у самого окна, в углу, чтобы не мешаться, и помогаю: протираю крахмальным полотенцем рюмки и фужеры. У меня за спиной белый буфет, у него много выдвижных ящиков, в которых так классно рыться, выуживая маленькие сокровища: монетки, химические карандаши, блестящие пуговки, сроднившиеся насмерть с фантиком сосалки «Театральные». Протерев посуду, я иду в ванную - положить полотенце в бак с грязным бельем. В ванной просторно, сама ванна просто огромная, я в ней даже могла плавать чуть-чуть лет до шести. Это когда разрешали, а чаще же всего мне ставили на дно ванны маленькую цинковую ванночку, наполняли ее водой и позволяли там бултыхаться долго-долго. Но бултыхаться было скучно, куда веселее было просто полулежать в воде и смотреть на танцующий огонек в усыпляюще гудящей колонке. Иногда я запиралась в ванной изнутри, вставала на табуретку и доставала с полочки чудесную вещь: круглую синего стекла баночку с резиновой грушей. Если нажать на грушу - из носика баночки выстрельнет струйка дядюшкиного одеколона. А если к струйке поднести горящую спичку - получится почти плюющийся огнем дракон. А иногда табуретку я ставила у раковины, тогда, забравшись на нее, я видела себя в зеркале, почти всю: с головы до ног. Я рассматривала треугольное родимое пятно на груди и мечтала о том, что когда-нибудь я вырасту, встречу красивого, умного мужчину, который безумно в меня влюбится, в меня и мою треугольную родинку. Он непременно будет любить ее целовать. Детские мечты никогда не сбываются:

Первая по длинному коридору - комната моих родителей и меня. Но можно считать, что это только моя комната, потому что мама и папа приезжают редко, чаще хозяйничаю там только я. На стене над кроватью часы, они тикают и качают маятником. Их надо заводить раз в сутки большим ключиком, который, проворачиваясь, ужасно скрежещет, так, что кажется, сейчас сложный механизм не выдержит, и часы больше никогда не скажут тик-так. И тогда кончится жизнь. В углу дубовый резной буфет, в котором пахнет конфетами, их покупают и прячут в буфет до праздника. И бабушка как бы не замечает, что пакет с конфетами с каждым днем худеет, зато за моей кроватью образуются залежи фантиков. Конфеты всегда разные, в хорошие времена - «Белочки» и «Мишки», в обычные - «Цитрон» и «Раковые шейки». На буфете в одну линию, по росту, хоботами налево выстроились слоники, их семь, у самого большого не хватает бивня, у маленького - отколото ухо. Рядом с буфетом окно, оно огромное, с широким, вечно холодным, потому что каменный, подоконником, на котором я могу и сидеть, и лежать, чем и занимаюсь часто, читая или глядя в окно. За окном верхушки старых лип и каштанов, а чуть дальше - таинственное здание интерната, в котором живут больные дети, нам не разрешают ходить к ним за забор, при нас об этих детях говорят, понизив голос, со странной, одновременно жалеющей и презрительной интонацией. А мне непонятно: как можно жить в школе, без бабушек и дедушек, всем вместе, день за днем, год за годом. Я жду момента, когда меня начнут отпускать гулять одну, тогда я уж точно проберусь за забор и все узнаю об этих детях.

А еще за окном небо, много неба, и закат: то огненно-красный, то нежно-розовый, то весело-оранжевый. И антенна на крыше соседнего дома, на ней часто сидят вороны, и ими меня пугает бабушка, говоря, что они прилетают проверять, как я ем, и если я не доем суп, они меня не пустят в детский парк. Я смеюсь и говорю: «Враки это все!», но суп, на всякий случай всегда доедаю. В последние дни декабря у окна в моей комнате ставят елку. Она невысокая, но мне кажется гигантской, у нее на верхушке розовый шпиль с четырьмя колокольчиками, на ней много шаров из немецкого набора, а еще шишки, совы, домики и корзины с фруктами. И гирлянда с лампочками в виде свечек. В новогоднюю ночь под мерцающей елкой всегда появляются подарки от Деда Мороза. Я мечтаю хотя бы разик увидеть, как он подлетает к окну на волшебных санях и протискивается в форточку, поэтому все новогодние ночи я сплю плохо, часто просыпаюсь, чтобы застать момент появления подарка, но ни разу мне так и не удалось увидеть чудо своими глазами.

Иногда, когда дядюшка оседает у очередной «невесты», мне разрешают спать в большой комнате на его диване. Комната и вправду большая, в ней много воздуха, а в центре вечерами дедушка учил меня танцевать вальс. Тогда круглый стол отодвигают к стене, и мы кружимся под патефонные пластинки. В углу стоит телевизор, в нем мало интересного: бабушка любит «От всей души» и «Сельский час», дед смотрит «Международную панораму», дядюшка - хоккей, футбол и документальные фильмы. Все художественные смотрим всей семьей, под семечки и чай. Иногда показывают мультики, «В гостях у сказки» и «АБВГДейку» по выходным. По праздникам - «Кабачок» и «Голубой огонек». Все остальное совсем скучно. У стены стоит платяной шкаф, он для меня лучший сундук со сказками. В нем хранятся старые, ветхие, перевязанные ленточками фотоальбомы, кипы присланных за лет тридцать открыток, жестяная банка из под селедки с миллионом пуговиц. Фотографии можно смотреть только со взрослыми, но это не расстраивает, потому что и бабушка, и дед сами любят перелистывать эти картонные страницы с наклеенными пожелтевшими фотками. С ними смотреть альбом интересно, каждая фотография рождает у них массу воспоминаний, они рассказывают, иногда перебивая друг друга, истории из прошлого, биографии изображенных людей, байки и семейные легенды. Все эти истории я знаю уже наизусть, но почему-то все равно каждый раз слушаю с замиранием сердца про жизнь при царе, про двадцатые годы, про войну. Я собираюсь научиться писать, записать все бабушкины и дедушкины рассказы и отправить в журнал «Юность», потому что там печатают все самое интересное. А когда дед на работе, а бабушка хлопочет на кухне, я достаю банку с пуговками, толстую суровую нить и собираю бусы. Иногда подбираю пуговки по цвету, иногда по размеру, а иногда, как придется. Но каждый раз получается красиво и нарядно.

Под потолком висит люстра с пятью плафонами, плафоны похожи на колокольчики и смотрят вверх, в них падают обжегшиеся мухи, мошки и мотыльки. Можно лежать на бабушкиной кровати и рассматривать через матовое стекло плафонов залежи мертвых насекомых. На бабушкиной кровати вообще здорово: из подушек и одеял удается свить гнездо, в котором так уютно свернуться калачиком и засыпать под бабушкину сказку про мальчика Антона и ослика. А еще можно уткнуться в стену и засунуть нос между ней и кроватью, туда, вниз, откуда иногда одуряюще пахнет созревающими бананами, их покупают зелеными, заворачивают в газету и прячут под кровать. Там же, под кроватью хранится патефон и коробка с пластинками. Их достают часто, потому что мы все любим музыку: и слушать, и подпевать. Бабушка любит «Брызги шампанского» и Робертино Лоретти, дед - «Когда б имел златые горы» и Русланову, а я - Утесова с его «Водителем кобылы» и «Утомленным солнцем».

В этой комнате два окна, одно выходит туда же, куда и мое: на интернат и закат, а другое - на соседний дом. Из него видны чужие окна и жизнь за ними. Особенно вечером, когда там, в том доме, зажигают свет. Можно сидеть на подоконнике, подвинув горшки со столетником и декабристом, и смотреть, как там, в чужих квартирах, живут чужие люди чужой жизнью. И придумывать эту самую жизнь, истории про этих людей. Это даже интереснее «Сельского часа» и программы «Время».

В нашем доме хорошо всегда, и в будни, и в праздники. Все, кто здесь живет, и кто приходит в гости - мои любимые люди. Я люблю их, они - меня. Мне спокойно и счастливо каждый день, я даже не хочу становиться взрослой, потому что кажется, что там, во взрослой жизни, все будет совсем не так, а не так я не хочу. Я хочу навсегда остаться в этой квартире, среди этих вещей, с этими людьми. Здесь мой дом, мой мир.

***

В районе моего детства, который до сих пор занимает огромное место в моих снах, воспоминаниях и мыслях, почти все изменилось. Неизменными остались вывеска на Дворце культуры, памятник Ильичу и деревья в парке. Последние, конечно, выросли за те пятнадцать лет, что я их не видела, но ведь и я выросла тоже. Поэтому ракурс все тот же.

Я очень боялась там вдруг оказаться. Мне казалось, что новые пейзажи, которые я там увижу, замажут любимый и привычный образ района детства чужеродной краской. Теперь понимаю, что боялась зря и ... не зря. Да, теперь при слове «Фили» перед глазами встают две картинки. Одна - старая, родная, теплая и уютная. Вторая - вчерашняя, чуждая, странная. Но они не накладываются друг на друга, существуют отдельно.

Самое большое потрясение - это то, что моего двора больше нет. Дом остался, он жилой и живой. А вот во дворе стоит кусок нового дома за забором с колючей проволокой. И хотя я видела возвышающегося краснокирпичного монстра за этим забором, но все равно мне казалось, что если удастся подпрыгнуть повыше и заглянуть поверх колючей проволоки, то я увижу те же старые ржавые качели, ту же занозистую горку, куст шиповника и клумбу бабы Шуры-дворничихи. А то и бабушку, сидящую под ясенем на отполированной старушечьими попами лавочке и вяжущую мне очередные кружевные гольфы.

А в парке... А в парке те же синицы, те же лужи, те же трещины на асфальте, тот же воздух и белка, которая подбегает к сидящему на корточках малышу и осторожно берет орешек с его руки. Как когда-то, лет тридцать назад, и у меня с ладошки хватала орешек и печеньку бабушка или прабабушка вот этой белки.

И книжный магазин на месте. И даже запах в нем остался тот же, прежний, из старых времен. Не удержалась, покопалась в коробке с уцененными книжками, выбрала парочку. Как всегда. Никогда мне не удавалось уйти отсюда без книжки: в мои пять лет я выклянчивала очередное издание «Незнайки» у дядюшки, который приводил меня в этот магазин, в мои десять я сама покупала тут «Что я видел» Житкова, в мои пятнадцать специально приезжала из ненавистного Орехово, чтобы подышать родным воздухом и отыскать томик Анненского, в мои двадцать заходила сюда после работы и «случайно» попадала на свободную распродажу макулатурных книжек.

А вот в булочной теперь кафе. И нет больше ни деревянных стеллажей с ровными рядами городских и калорийных булок, нет прилавка и весов, на которых мне взвешивали по сто граммов ирисок и фруктового сахара, нет толстой кассирши Любочки, которая, казалось, родилась в этом коробе, на этом стуле перед кассовым аппаратом. Но двери-то все те же! Дубовые, тяжеленные, скрипучие, с массивными латунными ручками, которые хранят тепло миллионов рук.

Да, в этом все дело. Именно в этом. Нет разделения на прошлое и настоящее. Нет четкой границы. Многое поменялось, но многое и осталось. Деталями, запахами, атмосферой, не стоящими внимания мелочами. И стоит зацепиться взглядом за латунную ручку, за старую вывеску, за окно в родном доме, как все вспоминается потоком, лавиной, так что подгибаются ноги. И в мои тридцать три, с моей рассудительностью и трезвым взглядом на мир, я все равно, ничуть не удивляясь, жду, что вот сейчас из-за поворота выйдет дед с авоськой, в которой позвякивают бутылки с кефиром, раздастся зычный голос Любочки: «Тань, «Цитрон» пробивать?», а из-за дерева выкачусь на велосипеде пятилетняя я. Потому что в мире, в котором есть латунная блестящая ручка на дубовой двери булочной, есть и дед, и Любочка, и несмышленая девчонка с косичкой.


(С) Светлана Рухлинская (Лаврентьева) 2003-2009 гг.
Tags: Я родился в СССР
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments