Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Московский марш

– Здесь! Здесь! – он чуть ли не с радостью застучал пальцем по стеклу.
Я прошу водителя остановить автобус.
– Стадион «Динамо»! – нет, Генрих точно чему-то рад! – Вон за тем парком! Смотри, Рике, вот здесь я шел тем маршем!
Рике – собственно, Ульрика, его жена, приехавшая вместе с ним из небольшого Бад Орба в Москву, – смотрит на серые стены трибун с любопытством. Но и не больше. Зрелище растерзанного две недели назад и еще закопченного «Белого дома» ее интересовало куда больше. «Прямо из танков?» – все допрашивала она меня. «Вы ж видели в телевизоре», – дипломатично ухожу я от ответа. «Прямо отсюда?» – показывает она на мост. Я пожимаю плечами – откуда ж еще?
Рике качает головой. «Russen, – с неподражаемым хессенским акцентом, глотая «н» на конце глаголов, констатирует Генрих. – Das könne se…»
И я не знаю, в осуждение он это говорит или в похвалу. Или просто подводит итог…
* * *
Генрих еще работает таксистом у себя в Бад Орбе. Хотя, в общем, давно может быть на пенсии – ему уж под семьдесят. Достаточно обеспечен. Большой дом, достойная обстановка, денег, как сам говорит, достаточно. Во всяком случае, хватает на то, чтобы занять весь двор клетками с десятками, а то и сотнями птиц. Генрих имеет не самое распространенное хобби – собирает певчих птиц со всего мира. Недешевое хобби.
Но самое замечательное – то, как он ответил на вопрос: «Зачем такое сложное и дорогое занятие?»
«Может быть, это смешно. Но птичьим пением я всегда хотел заглушить рев войны в ушах».
И добавил, словно оправдываясь за резанувший слух пафос: «Я ведь был истребителем танков…»
* * *
Он сам пришел в гражданскую инициативу дружбы, когда в мы с Андрюхой Демченко решили в конце перестроечных восьмидесятых проложить свою, неправительственную дорогу примирения и контакта между русскими и немцами. По тому времени это была сенсация – подобных, строго негосударственных «дружб» тогда еще никто не заводил. Тем более – на уровне простых людей, обычных жителей малых городов.
И немцы из почти случайно выбранного нами городка – того самого Бад Орба – с непостижимым энтузиазмом откликнулись на эту инициативу. Буквально все – от левых газетчиков и даже идейных троцкистов до брокеров Франкфуртской биржи и домохозяек.
И – это было самой большой неожиданностью – с большим участием и симпатией отнеслись к нашей идее бывшие солдаты вермахта. Точнее – те, которые прошли ад войны на Восточном фронте. А кое-кто - и чистилище советского плена.
Одним из таких и был Генрих. Типичная и в то же время не типовая судьба того, кого мы так долго – и справедливо! – называли немецко-фашистскими агрессорами. 22 июня он был среди тех, кто был в первых рядах вторгшихся германских войск. Не типово уже то, что он дожил до конца войны: среди немецких солдат, встретивших тот летний рассвет на поле боя, до майской ночи с восьмого на девятое четыре года спустя дошло не сильно больше, чем наших. Это, конечно, не 98,97% к среднемесячной численности Красной Армии, где, иными словами, погибли практически все, кто проснулся 22 июня под грохот канонады. Но, с учетом массовых потерь вермахта в 1945 году, тоже немало.
Не типово и то, что Генрих умудрился попасть еще и в штрафную роту. У себя, у немцев. «Не думай, не за плохое обращение с вашим гражданским населением!» – поспешил он уточнить. Дисциплина подкачала, говорит.
Правда, не уточняет, в чем подкачала. Лишь еще раз говорит: «Нет, это не 500-й батальон. Ради Бога! Вот те, говорят, мясники были. СС. А мы, – криво улыбается, – пушечное мясо. Так называемые полевые штрафные части. У нас их называли Himmelfahrtskommando – «команда для путешествия на небо». Нас использовали на самых опасных работах. Мне попало – танки ликвидировать. Кое-кому – минные поля расчищать. А кое-кому – вообще страшное – с партизанами воевать».
Про 500-й батальон – это Генрих к месту уточняет. Ибо в германской системе штрафных подразделений разобраться трудно. Уж очень навороченная была эта система.
У нас – проще: офицеры – в штрафбат, солдаты – в штрафроту. Соответственно, штрафбаты – на сложные участки, где не только трудно и опасно, но еще и с умом воевать надо, чего не всегда добьешься от обычных полевых частей. Штрафроты –
для прорыва, пролома тяжелых участков обороны противника, где опять-таки есть риск, что полевые войска залягут и задачи не выполнят. Упрощенно, конечно, но примерно так.
У немцев же штрафники делились как бы на официальные и неофициальные части. И, в общем, аналогии с нашими тут почти нет.
Прежде всего, штрафные части вермахта вообще берут свое начало из странной смеси дисбата, учебки и альтернативной службы. Созданные в 1936 году, эти так называемые «Особые подразделения» (Sonderabteilungen (Sdr.Abt.)) предназначались не для штрафных, а для «воспитательных» целей: сюда посылались как те, кому военную обязанность по тем или иным причинам меняли на «место службы, заменяющее военную», так и солдаты, отбывшие срок лишения свободы. В первом случае это тоже были, впрочем, солдаты, «воспитательные или дисциплинарные меры в отношении которых были исчерпаны» по основному месту службы.
А далее, вопреки тому, что принято думать о безупречной немецкой организации, на этот фундамент стали «прилепляться» разнообразные и друг от друга не зависимые строения и флигельки. Когда в 1940 году воюющие солдатские массы вермахта стали и проступки с преступлениями совершать массово, были образованы «Полевые особые подразделения». Это было уже больше похоже на штрафные части, поскольку размещаться полевые зондерабтайлюнген должны были в «зонах непосредственной опасности». Поскольку, однако, эти ПОД принадлежали сухопутным войскам, то авиация создала свои аналогичные подразделения, а флот свои, откуда, впрочем, прикомандировывал проштрафившихся все равно к сухопутным «особым подразделениям».
К этому непростому штрафному сооружению сбоку прилепили еще одно «строение» – так называемые «испытательные части». Именно они получили литеру 500-х батальонов (500, 540, 550, 560, 561), от которых так открещивается Генрих. Кстати. 561 батальон очень жестоко дрался в России, по Ленинградом на Сенявинских высотах, давшихся нам крайне дорогой ценой.
Вот они больше всего и походили на наши штрафные роты и батальоны – были вооружены, посылались на фронт. Однако забавно, что как раз немцы отрицали штрафной характер таких соединений. Для них это – именно «испытательные» части, отличающиеся от частей «особого назначения». Хотя посылали в них все равно тех же солдат и офицеров, которым грозила тюрьма или лагерь. Просто командир или суд соблаговолили изменить форму наказания.
Как водится, жизнь внесла свои коррективы в нелепо закрученные германские схемы. В конце концов, в «испытательные» батальоны стали зачислять за относительно нетяжелые преступления, позволяющие рассчитывать на амнистию или, как писалось в директиве Гитлера от 2 апреля 1942 года, «оправдать себя на фронте, чтобы мочь заслужить амнистию». Впрочем, и еще раз приходится говорить о нелогичности немецкого военно-штрафного «производства» – в 500 батальоны направлялись и солдаты, осужденные на смерть, – то есть никак не подходящие под категорию совершивших нетяжкие преступления…
Зачисляли сюда и солдат, и офицеров, а подчас и гражданский – по приговору гражданского же суда, но, естественно, по согласованию с Главным командованием сухопутных войск..
Здесь, как говорят немецкие свидетели, бойцы «испытывались» в самом прямом смысле слова. Более 80 тысяч человек прошли через «пятисотые» батальоны, и потери в них были, как и в наших, экстремально велики. Эти части посылали на самые опасные участки фронта, где они должны были «драться, как львы», а подчас и… работать в качестве заградотрядов, находясь на позициях в тылах у неустойчивых войск и отстреливая «трусов»!
Что ж, тоже по-своему «реабилитация»… Тем более парадоксальная, что в «батальоны 500» отправляли и осужденных дезертиров.
500-е или их аналоги существовали во всех германских родах войск – сухопутных, воздушных, военно-морских и СС. Именно штрафники СС использовались в борьбе с партизанами, прославившись своей жестокостью, потому, видимо, Генрих и счел необходимым отмежеваться от них.
Кроме этих батальонов, немцы 1 октября 1942 года создали также так называемые «формации солдат второго класса» – 999-е батальоны и испытательные заведения Организации Тодта. Последние можно назвать военными каторгами, поскольку Организация Тодта ведала, в основном, военным и оборонительным строительством. Сюда попадали те, кого признавали wehrunwürdig – «недостойными носить оружие».
Угодивших под эту категорию военнослужащих лишали выслуги, званий и наград. А попадали во «второй класс» те, кто совершал серьезные уголовные преступления, отказывался от выполнения приказа, бил вышестоящих командиров или вовсе был замечен в активном сопротивлении нацистскому режиму. Сюда же отправляли и тех, кто не «исправлялся» в 500-х батальонах или вовсе совершал в них новое преступление. В этом смысле такие части нередко и именуют немецкими штрафными батальонами.
В этих подразделениях, как правило, о реабилитации или амнистии речь не шла.
Но и здесь жизнь снова внесла поправки в нелепую немецкую схему. В условиях военного времени сначала по приказу фюрера бойцы 999-х батальонов все-таки были названы «ограниченно пригодными носить оружие» – как заявил сам Гитлер, нечего плодить тех, кто за счет совершения преступлений надеется избежать этой войны. Затем эти части преобразовали в «крепостные пехотные», а еще позже – частично в штурмовые и даже просто – в пехотные. Но в основном из них получились соединения береговой обороны, которые большей частью использовались на театрах военных действий в Средиземноморье. Впрочем, некоторые были использованы во Фландрии, а также в России на южном участке фронта.
В некотором смысле здесь можно говорить о политике – в батальоны 999 набирали людей даже из концлагерей, в том числе и идейных противников национал-социализма, даже коммунистов. А потому эти части нередко считались политически неблагонадежными. Скорее всего, такими они и были, ибо, по некоторым данным, «политики» в них составляли до трети личного состава, и в Германии до сих пор связывают 999-е и антифашистское сопротивление. Впрочем, преувеличивать это сопротивление не стоит – антифашисты и коммунисты служили, например, и в созданной специально для борьбы с партизанами и лишь позднее ставшей местом ссылки для «999-го» контингента штурмовой бригаде СС «Дирлевангер», которая довольно жутко показала себя в Белоруссии и при подавлении Варшавского восстания. Некоторые немецкие коммунисты из подобных штрафных подразделений не нашли сочувствия даже в советском плену, а то и попросту были расстреляны, как эсэсовцы.
Считается, что через 999-е батальоны прошло примерно 30 тысяч человек.
С сентября 1944 года эти части стали расформировываться, а их личный состав рассортировали по обычным частям, – за исключением тех, кого отправили в концлагеря, сочтя «неисправимыми» или неблагонадежными. Впрочем, есть сведения, что часть этих батальонов просуществовала до конца войны.
А вот третьим видом штрафных частей – тем самым неофициальным – были полевые штрафные подразделения – Feldstrafgefangenabteilungen (FstrGAbt). Сюда и угодил за что-то Генрих. Они комплектовались непосредственно в зоне боевых действий из числа военнослужащих, совершивших преступления и проступки.
Если быть строгим, то эти части не были отдельным видом штрафников. Собственно, сюда попадали те, по которым фронтовое командование (они находились в корпусном подчинении) по тем или иным причинам отказывалось от официальных формальностей для отправки в официальные же штрафные подразделения. Скорее всего, неформально все зависело все же от тяжести совершенных проступков и от понятного желания командиров иметь «собственных» штрафников. Точнее,  собственные «расходные» подразделения, которые можно было бы направлять на сложные инженерные работы – минирование-разминирование непосредственно в боевых условиях, когда жалко профессиональных саперов. А также на штурмовые задачи, на разведки боем и рейды по тылам противника. Ну и, прежде всего, надо полагать, – на прикрытие отходящих частей. На то прикрытие, которое должно было полечь само, но задержать наступающего врага.
В общем, как бы то ни было, прошел Генрих через какое-то из немецких штрафных подразделений. Причем показал себя в борьбе с танками настолько хорошо, что его, можно сказать, задержали в «штрафниках» навсегда – он так и остался истребителем танков. У немцев, видимо, тоже умели «наказывать» инициативу и умение воевать.
В общей сложности на счету Генриха пять наших танков. «Война была», – не оправдывается он.
А потом его всё-таки перевели в "нормальную" пехоту, и он почти тут же угодил в плен. Тогда и «прогулялся» по Москве.
Сегодня – второй раз. Пятьдесят лет спустя...
– А перед маршем собирали нас тоже где-то здесь, поблизости, – говорит он. – На ипподроме.
* * *
Точности ради надо сказать, что сосредоточение военнопленных перед конвоированием через Москву происходило в двух местах: на ипподроме и на плацу 1-й мотострелковой дивизии НКВД имени Ф.Э.Дзержинского – тогда он располагался где-то в районе площади Маяковского.
* * *
– В плен меня взяли незадолго до этого марша, – говорит Генрих. – В Белоруссии. Сдаваться-то мы не хотели, думали, русские пленных сначала пытают, чтобы все рассказали, а потом расстреливают. Все в это верили, потому что видели, как русские дрались – героически, с таким безразличием к жизни, что типично для русских... это безразличие к жизни порой пугало нас... А уж к нам, врагам, и вовсе всего можно было ожидать…
Но все получилось само собой: нас обошли на соседнем участке, мы начали отступать и на лесной дороге буквально уперлись в большую колонну русских. Они первые нас увидели. Бегут, кричат: «Хенде хох!»
В общем, смысла не было сопротивляться. Молили бога только о том, чтобы русские сами не начали стрелять. Но они были настроены миролюбиво, отобрали только оружие, часы и отправили в тыл. Офицера нашего только у себя задержали, повели к русским начальникам. Не знаю, что с ним потом стало.
Ну, потом целый день шли на восток. По пути к нам присоединяли других пленных. В общем, видно было, что большая катастрофа на фронте. Потому, наверное, и русские мирно к нам относились – они наступали без боя, а это всегда солдата радует. А после тяжелого боя могли и пристрелить. За убитых товарищей мстили. Бывало такое…
Генрих не договаривает, но и так понятно, где он мог такое видеть, – на «своей» стороне фронта…
– Зато ближе к тылу, – продолжает он, – стало больше злых русских. Подбегали, били… Отбирали, что еще оставалось у нас. Ну, тыловики все такие…
Долго шли. Потом дошли до какой-то станции, остановились. Подошел паровоз, погрузили нас в товарные вагоны, повезли. Три дня везли. Кормили раз в день. На станции встанем, дверь вагона приоткроют, крикнут: «Эй, фашицки, хунгер? Давай двоих за едой!» Ну, двое с ним уходили, потом приносили котелок, хлеб. Делили уж сами. Мало, конечно, кормили… Но я потом видел, в плену уже, что русские гражданские тоже голодали. Так что и на том спасибо было.
Привезли, как оказалось, в Москву. Мы, конечно, не знали, что нас для такого знаменитого спектакля назначили.
На ипподроме мы дня два или три сидели, уж не помню. Пожарные воду привезли. Но хватало только, чтобы попить. А умыться, помыться – уже нет. А многие товарищи страдали от поноса. Очень благоухали.
Форма грязная – все были в том же, в чем в плен попали. Ну, если чего-то не отобрали по дороге – сапоги там, еще что. Много было таких, у кого куски автомобильной шины вместо обуви были.
Все гадали, для чего нас тут собрали. Самое разное предполагали. Большинство думало, что в Москве работать будем – дома строить или развалины разбирать.
Кстати, мы когда шли, я еще удивлялся – неужели Москву не бомбили? Практически не было разрушений.
Потом все изменилось. Вдруг, вечером, дали усиленный паек – хлеб, кашу, даже сало. Велели привести себя хоть в какой-то порядок. Но фактически сделать было нельзя ничего – ни иголок, ни ниток ни у кого не было. Да и не хотелось по команде большевиков прихорашиваться. Единственное, что все поняли – что предстоит что-то важное для русских. Поговаривали даже, что сам Сталин к нам пожалует, посмотреть на нас…
Утром было ясно и солнечно. Русские забегали: «Давай! Давай!». «Стройся!» – кричат. Встали в шеренги. Издалека музыка звучит, какой-то русский марш. Кто-то из пленных пошутил: «О! Это московский марш! Как раз для нас!» Посмеялись, а так ведь оно и вышло! Прошли мы московским маршем…
* * *
Что мало известно – колонн, шествующих по Садовому кольцу, было две. Причем шли они в противоположных направлениях.
Колонна военнопленных с Московского ипподрома двигалась по маршруту: Ленинградское шоссе, улица Горького, площадь Маяковского, Садово-Каретная, Садово-Самотечная, Садово-Черногрязская, улица Чкалова, Курский вокзал и по улицам: Каляевской, Ново-Слободской и 1-й Мещанской. По этому маршруту прошло 42.000 военнопленных, в том числе колонна военнопленных генералов и офицеров численностью 1.227 человек, из них 19 генералов и 6 старших офицеров (полковники и подполковники).
Движение колонн военнопленных на этом маршруте продолжалось 2 часа 25 минут.
Вторая часть колонн военнопленных прошла от площади Маяковского по улицам: Большая Садовая, Садово-Кудринская, Новинский бульвар. Смоленский бульвар, Зубовская площадь, Крымская площадь. Большая Калужская улица, станция Канатчиково Окружной железной дороги. По этому маршруту прошло 15.600 военнопленных, и движение колонн продолжалось 4 часа 20 минут.
Так гласит официальный рапорт того дня – 17 июля 1944 года.
Движение началось ровно в 11 часов утра, а к 19 часам все 25 эшелонов военнопленных были погружены в вагоны и отправлены к местам назначения.
Из общего количества проконвоированных через город 57 600 пленных, говорится далее в рапорте, 4 человека были направлены в санлетучку ввиду ослабления.
* * *
– Поделили нас на офицеров и солдат, – продолжает Генрих. – Вывели за ворота. Тут я и обратил внимание на стадион – я сам до войны в футбол неплохо играл. Хотя русские тогда в мировом спорте не участвовали, но слухи про них ходили самые разные. Будто чуть ли не обезьяна у какой-то команды в воротах стояла... Так что интересно было, хоть и мало что видно было за деревьями.
Охраняли нас сильно – наверное, русские боялись, что мы что-нибудь сотворим. Красноармейцы были с примкнутыми штыками, довольно много их нас сопровождало. А перед воротами еще были кавалеристы с саблями наголо. Ну, некоторые весельчаки шутили, что это почти как почетный эскорт. А кое-кто казаков вспоминал...
Позади них – еще солдаты на мотоциклах с колясками. В колясках были пулеметчики. Да только все это ни к чему было – не слыхал я даже разговоров, чтобы что-то организовать. Побег там, или что... Все и так достаточно подавлены были, голодны, хоть с утра снова хорошо накормили. Да и что ты сделаешь в глубине вражеской страны? Это ж потом мы только увидели, что русские люди к нам, пленным, часто без всякой враждебности относились…
* * *
Снова добавим, точности ради: конвоировали немцев бойцы конвойного полка 1–й мотострелковой дивизии НКВД. Каждый конный конвоир был вооружен винтовкой и шашкой.
Судя по всему, советские власти опасались инцидентов не столько со стороны пленным, сколько по отношению к ним – от населения. Потому, по предложению Л.П.Берии, и колонн было организовано две, а не одна, как первоначально планировалось.
* * *
Гражданские русские стояли вдоль дороги, в основном, женщины и дети. Мальчишки бежали за нами, что-то кричали, смеялись. А взрослые в основном молча стояли, смотрели. Одна женщина, правда, потом, позже уже выбежала, плеваться начала, что-то кинула. Но ее успокоили.
Потом наших генералов подвели. Я в передней «коробке» шел, так что видел. Даже не думал, что их так много пленили. Мы ж ничего не знали про подлинные размеры нашего поражения…
* * *
В ходе операции «Багратион» была полностью разгромлена группа армий «Центр». Собственно, многие историки сходятся во мнении, что она вообще перестала существовать, и вся война на Восточном фронте была проиграна немцами к августу 1944 года.
За два месяца германские войска потеряли свыше 400 тысяч солдат и офицеров, в том числе свыше 250 тысяч – безвозвратно. Из 97 немецких дивизий и 13 бригад – 17 дивизий и 3 бригады были полностью уничтожены, а 50 дивизий потеряли от 60 до 70% личного состава. Иными словами, в ходе операции «Багратион» было потеряно две трети личного состава группы армий «Центр». Это и был разгром.
Из 47 немецких генералов, командовавших здесь войсками и гарнизонами, 10 было убито, а 21 попал в плен. Среди них – два командира корпусов, начальник инженерной службы, комендант района обороны и семнадцать командиров дивизий.
Наши потери, по официальным данным, составили 765 813 человек убитыми, ранеными, пропавшими без вести и убывшими по болезни, из них безвозвратные потери – 178 507 человек.
* * *
– Ну, генералы-то чистыми были, понятное дело. С орденами даже, со знаками различия. На нашем загаженном и завшивленном фоне – очень хорошо смотрелись…
Выглядели мы действительно неважно. Небритые, немытые, кто-то в подштанниках, кто-то босиком, кто-то без мундира. У меня, слава богу, остались мои разбитые фетровые сапоги – они никого из красноармейцев не заинтересовали, а те товарищи, которые шли босиком или в одних портянках, страдали довольно сильно.
Ну… плохо это, конечно, было. Унизительно, как люди по краям дороги на нас смотрели, наслаждались. Как зверей провели, зоопарк. Хотя за годы после войны я вполне начал понимать русских – мы ведь вам столько принесли горя и несчастий, что даже странно, как к нам еще по-человечески относились.
Но самое унизительное было, что туалетов не было предусмотрено. А ни остановиться, ни в сторону отойти, естественно, нельзя. Вот многие товарищи и справляли нужду прямо на ходу. А люди по сторонам смотрели на такое и кричали: «Германски никс культура!» Смеялись, пальцами указывали. Хотя многие и сочувствовали. Я сам видел женщин, которые смотрели на нас со слезами на глазах. Но были и такие, кто пытался подбежать, ударить. Таких русские солдаты отгоняли.
Ну, так и прошли до вокзала. А там нас погрузили в вагоны и повезли по лагерям. Я на Урал попал, мы там позже немецкое оборудование, вывезенное по репарациям, устанавливали. Но это уже другая история, долгая. Я домой только в 1949 году вернулся…
* * *
И еще надо уточнить, справедливости ради. Да, марш на потеху толпе, отсутствие туалетов, «германски никс культура» – все это было неприятно и унизительно для немецких пленных солдат. И, наверное, действительно противоречит духу Гаагской и Женевской конвенций об обращении с военнопленными. Но все это было крайне слабым отражением того, что творили с советскими пленниками германские власти. Какие уж там туалеты на ходу!
Оказавшись во власти немцев, советские солдаты последовательно перегонялись из лагеря в лагерь все глубже в тыл, из полевых в более крупные. И первые, и вторые представляли из себя часто голое поле, огороженное колючей проволокой. Люди сгонялись туда, как скот, и находились неделями и месяцами под открытым небом, без каких-либо укрытий от непогоды. Кормили в лагерях не каждый день. Пленных лишали одежды, медицинской помощи, их морили голодом и расстреливали.
Следующий этап – это переход из лагеря в лагерь пешим порядком или транспортировка их по железной дороге в товарных вагонах с наглухо закрытыми дверями, как правило, без пищи и в самых антисанитарных условиях, когда живые и мертвые были вместе до пункта назначения – стационарного лагеря.
Согласно немецким источникам, по дороге в стационарные лагеря только за ноябрь-декабрь 1941 года голод скосил почти 400 тысяч человек.
Это не говоря уже о расстрелах военнопленных. Произвольных и систематических. Так, во многих лагерях расстреливали, к примеру, всех «азиатов».
Всего из 5,75 млн. советских военнопленных (по данным чиновника Министерства труда фашистской Германии Э.Мансфельда) к 1 мая 1944 года в лагерях умерло 1,981 млн. человек, 1,030 было «убито при попытке к бегству» или передано гестапо для «ликвидации», 280 тыс. погибло в пересыльных лагерях.
По данным германского историка Кристиана Штрайта, за период с 22 июня 1941 года и до конца войны в немецкий плен попало около 5,7 миллионов красноармейцев. В январе 1945 года в фашистских лагерях находилось всего 930.000 советских военнопленных. Из их общего числа по максимальным оценкам около одного миллиона было отпущено из лагерей, в том числе направлено на различные вспомогательные работы в вермахте. Еще 500.000 человек, по сводкам верховного командования вермахта, бежали или были освобождены. Остальные же 3.300.000 военнопленных (или 57,5%) погибли в лагерях…
* * *
– Нет, в Россию я уж больше, видимо, не приеду, – после долгого раздумья говорит Генрих. – Возраст уже не тот. Просто хотелось еще раз повидать места, где прошла моя молодость. Все же почти десять лет так или иначе я провел в России – с июня 41-го по декабрь 49-го…
А молодость, она ведь все равно оптимистична! Бои, смерть, лагеря и смерть – все казалось лишь внешним. Спектаклем, на котором ты – зритель. Твое тело в чем-то участвует, роет окоп, оборудует позиции, отстреливается, само нападает, попадает в плен, куда-то идет, мерзнет, голодает, работает… – а ты сам словно зритель всего этого. Причем почетный, в самом первом ряду… Поэтому я как-то не терял оптимизма, не впадал в отчаяние тогда, в плену.
Да и Россия, люди ваши мне понравились. Есть в вас, русских, что-то, что… Что-то от древнего человечества. Может, вы действительно немножко дикари… которые летают в космос. У вас души неприглаженные. Вы и бываете то беспричинно злыми, но и беспримерно добрыми. У европейца очень многое в центре собрано, потому он устойчивый, последовательный. А у русских середки нет: либо – либо. Может быть, это нас, немцев, к вам и притягивает…
Одно жаль: не так я с вами встретился тогда, в юности моей. И словно огромный черный паук лежал на ней, на всей моей молодости. Война.
И очень хочется мне теперь что-то сделать, чтобы он исчез…


    1994
Tags: Великая Отечественная..., Непереписанная история
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments