Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Categories:

Лик войны и любви


Он был такой высокий, рыжий... Смешной. Я так его любила! Столько лет спустя мне уже не вспомнить, как она смеется, любовь, – ведь с тех пор никого у меня никогда не было.
Кроме тех русских...
Все эти годы любовь для меня смеется так, как смеялся он – белой полоской зубов на рыжем конопатом лице.
Боже, мы прожили с ним один месяц. Один лишь короткий месяц, пока Гитлер не пошел в Россию и не забрал с собой наших мужей.
Мне потом говорили, что он был храбрым. Что был героем. Он был истребителем танков где-то под Смоленском, и заслужил какую-то медаль. Он еще хвастался этим в письме. Последнем.
Мне потом прислали эту медаль. Какой-то железный овал с германским орлом со свастикой в когтях. Это все, что осталось у меня от его жизни.
От нашей с ним жизни...
Он не погиб в бою. Его убили подло. Какие-то бандиты, вы их называете партизанами, бросили гранату в санитарную повозку, где его везли среди других раненых. Он истек кровью, как мне сообщили.
Я хотела вступить в армию, во вспомогательные части, в Ваффен-СС – лишь бы иметь возможность уйти на фронт и там мстить русским. Но это было потом. Потому что сперва я вообще не могла ничего хотеть. Месяц лежала в бреду и лихорадке, да к тому же у меня отнялись на время ноги. Я не могла перенести потерю. Я не хотела жить. И еще я не могла простить.
Я не знаю слов, чтобы рассказать, в каком мраке жила потом. Без него. Я хотела верить, что он не умер.
Но мне прислали его фронтовые вещи...
А потом русские пришли к нам, в наш городок в Восточной Пруссии. Ты не поймешь этого, ты никогда не оказывался между молотом и наковальней двух враждебных армий. Нам повезло – когда мы вышли из подвала, наш дом был целым. Но во дворе уже слышалась русская речь.
Нас было трое – мать, я и моя двухлетняя дочь. Мы сидели в верхней комнате. Точнее, сидела мать, а я лежала в постели – у меня как раз была горячка от очередной зимней простуды. Тогда были очень холодные зимы, а у нас было мало еды и топлива.
Когда по лестнице затопали сапоги, у меня оборвалось сердце. Их было четверо, страшных, хмельных и вооруженных. Первым делом они обшарили все ящики и шкафы. И я никогда не забуду, как они снимали с моей руки обручальное кольцо...
А потом снимали одежду...
И надо же, чтобы это были русские! Ненавистные русские. Убийцы моего мужа!
Мать пыталась защитить меня, но ее просто ударили прикладом по голове, после чего она уже не встала. А дочка оставалась в комнате и все видела...
Только один раз она спросила меня потом... Об этом… Почему-то перед самой смертью, когда ей становилось уже трудно дышать из-за крупа. Это было в Польше, когда нас изгнали из наших домов и переселяли в Германию. Тогда умерло немало детей, как моя Анхен. Но как больно мне даже сегодня, что ничего другого не вспомнилось ей перед смертью, кроме той сцены в нашем доме...
И я осталась одна, без родных и даже без родины, среди чужих людей. Не было ни дома, ни имущества – нам ведь велели убираться в двадцать четыре часа...
А Германия сама была разрушена, люди и без нас, беженцев, жили без продуктов, без денег, без жилья. В соседнем Ханау, например, после бомбардировок осталось всего три или четыре целых дома. И мы разбирали развалины, таскали кирпичи, пытались выжить. Ты не представляешь, как тяжело это было.
А еще почти не было мужчин. Тех, кто потом начал возвращаться из плена, кто-то уже ждал, остальные давно выбрали себе партию. Мужчины были нарасхват, а за американцами, чьи казармы в Ханау стоят до сих пор, шла почти настоящая охота. Но у меня было что-то оборвано внутри. Разорвано между двумя чувствами – так и не забытой любовью к моему мертвому Вильфриду и так и не остывшей ненавистью к убившим его русским. И годы не лечили эту болезнь. Разве что притупляли…
Но однажды мне в руки попалась книжка, где была напечатана русская сказка. Помню, я страшно смеялась, когда ее читала. Типично русское: лежит на печи бездельник, которого никто не может заставить поработать, на него сваливается чудо, и он становится в итоге царем, так и не ударив пальцем о палец. Еще бы русским не быть такими, какие они есть, думала я, если их национальный характер начинается с такой идеи!
Но мне стало интересно. Я заказала книгу русских сказок, чтобы убедиться в своей правоте еще раз. Или, может быть, утешить свою ненависть. И точно: передо мной предстал целый мир дурней и уродов, которые вообще никак не вписывались в европейские понятия о цивилизации.
Но все же было что-то еще в этих сказках, что тянуло к себе. Отстраненность, что ли… Вне. Там когда-то оказалась Россия. Почему? Говорят, одна особое географическое и этническое понятие. Магия. Родившиеся там, случайно занесенные, – все пропитались ею. Измерение чувств и потусторонней мысли.
И постепенно меня заворожили русские сказки. Я однажды вдруг поняла, что мне они интересны, мне интересны сами русские, чью душу так же не уловить, как мораль в их байках. Начала читать другие книги о России, о русских, стала постепенно узнавать их историю. Пыталась представлять себе их понятия. И увлеклась. Передо мной открылся совсем иной мир, по сравнению с тем, к которому привыкла.
Россия безбрежна. Добро и зло, ложь и правда, подвиг и предательство – в ней безбрежны. Другие. Просторы и снег. И кровь.
Сказка – это ведь иносказание с взглядом из глубины сознания. А там, внутри, такая древняя боль! И она дошла, достучалась до нас.
И лень. Значительная часть сказок — поиск ей оправдания. По щучьему велению: с убийствами, разбоем, хулиганством, издевательствами. Не расставаясь с ленью.
А еще – жестоки сказки русские, изощренны.
Но, читаю дальше… и от этих мыслей тоже отхожу. Да нет, думаю, в этих сказках и морали-то особой нет. Просто –
другой мир. Метафора, многозвучие. Из-за спонтанности они и получаются очень сумбурными.
И это, если подумать, понятно. В населяющем Россию народе просто еще нет целостности, определенности, законченности. Слезы над бездной. Смех в пустоте.
Я... Я до сих пор не могу понять, что в нем, что в вас особенного. Неуловимо, я же говорю. Не ухватишься, не поймешь, не определишь... Как вы сами – с европейской внешностью у вас совсем не европейское мышление. И на европейский взгляд, – вообще, извини, мышление ненормальное. Из другой цивилизации. С Луны.
Не знаю, может быть, в реальности вы не такие, как в ваших книгах и сказках, но то, что я поняла из них, меня однажды начало привлекать.
Это как другой вкус ветра. Как с гор выйти к морю.
На протяжении сотен лет мы, человечество, – в поиске. Чего-то последнего, на что хватает сил надеяться. А вы, русские, это спасение просто лепите себе во все века в разных обличьях.
И знаешь, я полюбила русских. Я долго сопротивлялась этому чувству, боролась с ним – за свою любовь к моему Вильфриду. Но однажды я вдруг поняла, что Вильфрид в моей душе давно сжился с русскими. Мне показалось, что если бы не война, они поладили бы и в жизни.
И во мне ушло куда-то зло на русских. Я знаю, что вам – да Гитлеру – обязана моей неудавшейся жизнью, моей сломанной юностью, моей одинокой старостью. Но кажется, мы с Вильфридом полюбили вас...

Исповедь эта может показаться неправдоподобной, взятой из какого-нибудь учебника для прежних идеологических работников.
Но седенькая сухая старушка эта, так, кстати, ни разу и не съездившая в Россию, до сих пор живет в своей квартирке муниципального дома для престарелых в небольшом городке близ Франкфурта-на-Майне...

1994
Tags: Великая Отечественная..., Непереписанная история
Subscribe

  • Чтобы мальчишки жили вечно…

    Прошло 80 лет с начала войны. Тем не менее дата 22 июня по-прежнему болит. Об этом говорит всё, что говорит: интернет, эфир, ТВ, литература. А уж…

  • С Днём Победы!

  • Вышли "Русские до истории".

    Как забавно! Пока я в Луганске презентовал одни книги, вышла новая. Уже не публицистика - попытка научно-исторического расследования. Вот такую…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments