Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Categories:

Антифа

Вечером уже ругал себя.
Зачем разоткровенничался перед этими русскими, словно индюк, к которому вдруг подошли с долгожданной кормушкой.
Постарел, определённо, так и тянет на воспоминания. Да ещё бы – дали собой погордиться, своей непростой жизнью, своей работой на благо страны...
Впрочем, кажется, им было действительно интересно. Русские же и вызвали на разговор. Что-то такое спросили об отношении к войне, об образе прошлого в душе. Неожиданный поворот разговора о ценностях социализма... Ну что ж, он показал им картину прошлого.
Вспомнился тот бессмысленный бой, его первый и последний бой, когда они обстреляли американцев, обороняя какие-то бог весть кому нужные позиции на опушке леса. Янки даже не стали с ними, мальчишками, связываться: просто вызвали авиацию, и та через четверть часа смешала с землёй всё и вся. До сих пор видится тот здоровенный негр, который вроде бы даже с удивлением посмотрел, остановившись, когда захлопали их первые выстрелы. Он вовсе не боялся, аккуратно подтянул щёгольски выглаженные брюки, выбрал себе местечко почище и залёг. Рядом с ним мгновенно оказался радист.
Они видели тогда, как радист подносил ко рту микрофон, и очень хотели срезать его или разбить рацию, по крайней мере, но пули их летели мимо, мимо... К счастью. Потому что потом он мог с чистой совестью говорить – вот как сейчас – что никого не убил за те две недели апреля между мобилизацией и ранением.
Да, зря он углубился в эти воспоминания. Теперь вот по желудку катается неприятный комок. Не надо было, наверное, углубляться в разговор с этими русскими. Но перед своими вспоминать войну не тянет.
А русские... Что там ни говори, как их не узнавай, все же в каждом из них сидит какое-то особое отношение к войне, которое вряд ли когда постигнет представитель другого народа. Казалось бы, этим-то двоим что, они же не воевали, не видели ничего... А всё равно – смотрят так, что воспоминания так и просятся на язык.
А с другой стороны, чего стесняться? Пошёл на войну не добровольно – это местные фюреры отправили их, пятнадцатилетних, на фронт, когда всем всё уже было ясно. Чего ради это делалось, он тогда понять не мог – ведь крах был уже для всех очевиден. Лишь позже выкристаллизовалось простое объяснение: это и был фашизм.
Потом плен у канадцев, после того, как их госпиталь бросили при отступлении. Потом возвращение домой. К дому, которого не было. Потом ожидание кого-либо из родных – всё более и более безнадежное, всё более и более горькое. Потом поиски родителей и сестры, о которых никто ничего не знал, и которые, видно, так и сгинули в пламени войны, не оставив весточки.
Да и трудно было ожидать чего-то иного – американцы разбомбили город до основания, чуть ли не до последнего дома.
А потом было желание правды, честности, совести. Была тошнота от того, что делалось после войны на родине, оказавшейся в западной зоне, от того, что творили там американцы и те же самые немцы, что посылали на фронт пятнадцатилетних детей. Почему-то им вновь было хорошо, они вновь были наверху, они вновь управляли и владели.
И богатели, захватив за годы Гитлера много собственности, а после смены валюты пустив её в оборот.
От этого дерьма и уехал в восточную зону, где всё было труднее, беднее, напряжённее, но честнее – без этого грязного разгула тех, кто нажился на войне и разрухе. Без всеобщей купли-продажи, когда порядочные немецкие девушки отдавались американским солдатам за пачку сигарет и при этом не переставали чувствовать себя порядочными. Без этих нацистов, которые через два года после разгрома вновь начали захватывать государственные должности. Как, например, тот ортсляйтер, что отправил их на бойню, а в сорок седьмом вдруг оказался в магистрате, выдавая себя за нераскрытого и потому не расстрелянного участника заговора Штауффенберга.
И он ушёл в восточную Германию и тем искупил своё участие в этой неправедной, грязной, жуткой войне, и своё соучастие – со-ничегонеделание – в существовании гитлеровского режима. Честно работал, потом честно и хорошо учился. Много работал в ССНМ, помогал, как мог, воспитанию новых немцев, нового немецкого самосознания. Дневал и ночевал на фабриках в пятьдесят третьем году, во время попытки антисоциалистического путча в Берлине, когда надо было убедить рабочих в бессмысленности и ненужности забастовок и беспорядков, отразить наступление реакции.
В шестьдесят первом убеждал многих остаться, призывал не верить в то, что за Эльбой для них заготовили жирный пирог. Стоял в оцеплении в Берлине, пока рабочие споро клали камни, выстраивая знаменитую стену, давился всё подступающим к горлу комком, скрывая слезы, которые надо было скрыть во что бы то ни стало.
Ничего не осталось у него в душе к Западной Германии, но, Боже, как щемило сердце, когда навеки – для него уж точно навеки – отгораживали родину! Но понимал, что антифашистский вал важнее для социализма, чем все его переживания, а социализм он выбрал насмерть, навсегда.
И на занятиях он вроде бы успешно доказывал студентам преимущества этого строя, хотя в последние годы перед крахом это стало делать труднее. И не потому, что социализм стал слабее – и сегодня убеждён, что у ГДР был шанс выстроить это человечное общество нормально, обогнать ФРГ. Если бы только не мешала эта свора замшелых стариков на верхушке, остановившихся в своём развитии и остановивших страну!
Шанс был хотя бы просто потому, что преимущества социализма уже стали привычнее молодому поколению, чем им тогда, после войны. Они-то видели, что он лучше, гуманнее, что он спас миллионы судеб – и они остались с этим знанием, ставшим основой для веры.
Да и разве не под влиянием социализма так изменился капитализм? Капиталистический мир, потеряв власть над частью планеты, почувствовал угрозу своему существованию – и начал отдавать большую часть национального продукта на потребление трудящимся слоям. Подкупать их, проще говоря. А старые эти пердуны – и в ГДР, и в СССР, да и по всему социалистическому миру тогда – просмотрели этот процесс. И в итоге – вот он, восемьдесят девятый год. Русские попытались, правда, поймать ускользающее время, но поздно, слишком поздно... И их перестройка закончилась реставрацией капитализма.
Что ж, как марксист, он не может не отдавать себе отчёта в том, что – идеологическая борьба перешла в сферу потребления. И жаль, что этот простой факт так и не добрался до сознания высших руководителей.
Да, он прав. Но как горько от всего этого! Как горько теперь, после разрушения стены – той самой проклятой стены, в бетоне которой когда-то задохнулась часть его души... Как горько теперь приехать на родину, и увидеть, что те, кого он покинул тогда ради лучшей жизни, живут и богаче, и, главное, – человечнее, чем они здесь! Человечнее, потому что... свободнее.
Свободнее. Он вынужден это признать. Он обязан быть объективным.
И он может теперь сравнивать. Да, там – и теперь тут – люди работают на хозяина. Но их работа организована более разумно и – с большей долей соучастия рабочих в результате. Да, это так. И жизнь устроена более разумно – на западе Хонеккер там не мог бы так долго и так бесконтрольно тянуть страну к пропасти. И это тоже надо признать.
Это – самое горькое открытие в его жизни. Неужели она прошла напрасно?
Ведь он уходил тогда с войны за свободой. Когда же, когда её отобрали? Или он сам её отобрал? У себя...
Tags: Великая Отечественная..., Непереписанная история
Subscribe

  • Отзыв на "Солдата"

    Только что закончил читать последний роман трилогии (Мститель Донбасса, Воин Империи, Плата кровью ) Очень интересная трилогия! Стало понятнее, что…

  • Вот и "Славяне до русских" вышли

    "Славяне до русских" в продаже! С каким удовольствием над ней работал! Много нового удалось открыть, сформулировать, передать…

  • Славяне до русских

    В дальнейшем, однако, — в VI — VII веках — по непонятной причине в пражско-корчакской культуре распространяется курганный обряд…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments