Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Categories:

ХРОНИКА ТРЯСУЩЕГОСЯ ПУТЧА

Семь часов. Будильник, как обычно с утра, включает радио. В это время всегда передают последние известия из-за рубежа, и очень приятно поваляться еще пятнадцать минут в полудреме, слушая заодно, чем там занималось этой ночью наше хлопотливое человечество.
Но сегодня вместо новостей какая-то нелепо-тягучая музыка - что-то, кажется, из очень пасмурного Чайковского. Значит, придется вставать, крутить настройку - наверняка жена вчера переключила на другую станцию. Но новостей все равно не передают - везде что-то классическое. Такой и была первая мысль - о перевороте, который устроили отчаявшиеся от наступления рока музыканты симфонических оркестров, чтобы донести, наконец, до слушателей свое искусство.
Но жена включает телевизор - и я понимаю, что забавная эта реминисценция близка, оказывается, к действительности.
Диктор с вытянутым и неподвижным, словно у идола с острова Пасхи лицом, читает с экрана текст. Из-под деревянного его голоса с каким-то замедлением докатываются слова: "Судьба Родины", "чрезвычайное положение", "восстановить порядок", "хозяйственные связи", "вооруженные группировки"...
...Женщины ко всему приспосабливаются быстрее. Жена уже появляется из кухни, неся кофе, и саркастически спрашивает, долго ли я еще собираюсь осмысливать сказанное диктором, лежа в постели. А я действительно все никак не могу ухватить происшедшее: все это происходило раньше где-то далеко, в Чили, Африке, в Польше... А теперь? В голосу лезут всякие вычитанные или увиденные по телевизору сцены: дворец Ла Монеда в Сантъяго, польские солдаты с автоматами на вокзале в Варшаве, танки на перекрестках...
Что будет у нас? Штурм? Аресты? А меня возьмут? С одной стороны, вроде бы зарекомендовал себя плохо по отношению к коммунистам: и над режимом смеялся, и разоблачения делал, и даже секретные политические документы публиковал. И вообще - как журналист, вполне проявил себя их противником, так что в КГБ досье должно быть…
А с другой стороны - ну кто я такой? Таких, как я, противников - среди журналистов каждый второй. Множество моих коллег должны казаться куда более вредоносными, чем я.
А с третьей точки зрения - работаю я в "Московских новостях", газете, которая давно стала красной тряпкой для всех консерваторов, для всех приверженцев старых коммунистических принципов, и во всяком случае для путчистов.
В общем, арестуют меня, решил я. И выпил кофе.
* * *
Когда я вышел из дому, действительность подтверждала мои самые худшие предположения. По нашей тихой улочке двигалась военная техника. И много. Все военные машины - связь, обеспечение, химзащита... Едут уверенно, спокойно. Правда, на красный свет останавливаются.
Ищу на лицах встречных следы беспокойства, тревоги. Нет ничего. Нормально, как каждое утро. Очередь за газетами. Газеты тоже обычные - ни слова о том, что говорилось сегодня утром. Видно, власть захватили ночью, газеты просто ничего не успели написать.
Патрулей нет, милиции почти нет. Слушайте, нормальное утро! Нормальный город!
* * *
Я жду танков у "Московских новостей". Возможно, все уже закрыто, и кагэбешники ждут сотрудников газеты, чтобы на месте и арестовывать. Тем не менее я иду туда спокойно, с сознанием того, что если я человек чести и не играл все это время в демократа, то иного выхода у меня нет.
Перед выходом из дома я подумывал о том, чтобы взять с собой какие-то средства самозащиты. Их у меня, правда, мало: игрушечный пистолет, сделанный как точная копия настоящего, только из пластмассы, немецкий нож-финка, используемый для срезания грибов, да газовый баллончик, опять-таки вывезенный из Германии путем очень хитрых манипуляций в аэропорту.
Но по зрелому размышлению я не беру ничего: кто знает, какие провокации могут случиться, а для "красных" мое "оружие" может стать прекрасным поводом для криков о терроризме демократов.
Потом ловлю себя на нескромности - все-таки я не больше одной из молекул демократии. Но логика противостояния, борьбы уже начинает диктовать линию поведения - линия сопротивления будет проходить и через меня, и я не имею права повредить общему делу.
* * *
В редакции пока пусто. Захожу к главному - Егору Яковлеву, который уж точно - столько выпил крови у консерваторов, что теперь первый кандидат на лагерь. У Яковлева сидят двое обозревателей - его старых друзей. Настроение тяжелое. Кто-то вспоминает смещение Хрущева, кто-то рассказывает, где видел войска. Но подавленности нет. Егор говорит, что газету закрыли, типографию блокировали танками, но бороться мы будем. Будем выходить в подполье, выпускать листовки - сколько нам отпущено путчистами.
Постепенно собираются люди. Начинается обсуждение того, как будем работать в новых условиях, кто что будет делать.
На работу вышли ВСЕ. И чувство мрачной решимости постепенно сменяется во мне ощущением какого-то - как это ни странно - счастливого подъема.
Мы будем бороться.
* * *
Людей на манеже немного. Но заметно все то же чувство мрачно-веселого подъема. Решимость умереть либо не допустить победы тех, кто тащит нас всех в красное прошлое.
- Они не успели придти к власти, - громко кричит какой-то бородатый парень, - как уже отняли у нас право на информацию, право выбора...
Правда, на улицах особого возбуждения по-прежнему не заметно. Все те же очереди. Все те же торговцы книгами. Все так же народ торопится по своим делам. Кажется, я разочарован - все-таки ожидал большего сопротивления. А здесь - равнодушие.
Зато на Манежной площади обстановка все больше накаляется. Послышалось урчание бронетранспортеров. Крик: "Танки идут!" - и толпа с каким-то даже наслаждением бежит на звук моторов. Похоже, все только рады, что кончилась эта вязкая неопределенность, и началось, наконец, настоящее дело.
Кто-то командует заворачивать троллейбусы поперек движения бронетехники. Куда при этом деваются водители транспорта, неизвестно - похоже, они помогают воздвигать эти импровизированные баррикады.
БМП уже остановлены, и на них забирается народ. Теперь техника может двигаться только через трупы. Кто-то уже вещает в мегафон, кто-то призывает солдат не стрелять, кто-то ревет мощно: "Фашизм не пройдет!", кто-то уже пишет что-то антикоммунистическое на броне машины.
Солдаты немногословны, они, похоже, не понимают, в чем дело. Но людям не возражают. Лишь командир их, капитан, берет мегафон у очередного оратора и кричит, что никто здесь стрелять в народ не собирается и в доказательство показывает пустой магазин пистолета.
Толпа, как обычно, раскалывается. Одни кричат, чтобы офицеру не верили, другие тут же лезут брататься с ним, третьи продолжают выкрикивать прежние лозунги, четвертые начинают уговаривать соседей, что солдаты не виноваты, что у них приказ...
Что-то изменилось по сравнению с мартом. Тогда властями тоже было спровоцировано противостояние армии и народа. Но тогда солдаты стояли под мокрым мартовским снегом в темном молчании, нарочито демонстрируя свое неодобрение демонстрантам. Чувствовалась и их механическая решимость выполнить любой приказ, который им даст командование. Лишь спустя несколько часов войска начали оттаивать и видимо сомневаться в своей роли.
Сегодня - иное. Сегодня солдаты с охотой слушают, читают передаваемые им листовки, что-то обсуждают между собой. Правда, в разговоры с демонстрантами вступают по-прежнему неохотно, но это и понятно: какой-то приказ у них есть, и как бы они себя не вели теперь - возвращаться им в свою казарму, где они опять окажутся в полной зависимости от своих командиров...
Солдаты вызывают понимание и даже сочувствие. И они, чувствуя это отношение людей, против которых их бросили, задумываются.
А потом глушат моторы своих машин.
* * *
Прорваться в Белый дом - здание Верховного Совета и правительства России - неимоверно трудно. Пропусков не выдают, словно служба по режиму решила, будто путчисты их сначала выписывать, а затем уже штурмовать...
Впрочем, штурмовать сейчас и не надо. На входе, через который мне все же удается пройти, стоят два молодых милиционера с автоматами. Это все. И на соответствующий вопрос они отвечают:
- Да что тут обороняться - стекло одно. Из крупнокалиберного дадут пару очередей - и все...
- Ну, а вы что будете делать - уйдете? Милиционер с какой-то задумчивой, все прощающей усмешкой смотрит на меня. Потом совсем без пафоса, как о кружке пива, говорит:
- Куда ж мы пойдем с поста. Нам здесь умирать надо...
В самом сердце обороны - помещениях российского государственного комитета по оборонным вопросам - царит та же спокойная обреченность. Женщин, здесь работающих, отправили по домам. Мужчины остались, и один из адъютантов задумчиво говорит:
- Сейчас пойдем оружие получать...
В кабинете заместителей председателя комитета - одном на двоих - тоже никакой взвинченности. Один из двоих, Шлыков, бродит по помещению, прижимая к уху радиоприемник, настроенный на радиостанцию "Свобода". Та что-то нервно вещает, захлебываясь иногда в шуме - вероятно, путчисты уже начали глушение. Второй - Цалко, один из главных идеологов демократизации армии и проведения в ней военной реформы, - сидит в кресле, вертя в руках карандаш, и с ироничной ядовитостью дает мне интервью - первое, насколько я знаю, интервью российского должностного лица какому-либо журналисту.
- У вас нет чувства, что именно ваш комитет проглядел подготовку нынешних событий?
- У меня нет этого чувства. У меня есть чувство, что кто-то очень не хотел, чтобы наш комитет что-то делал. За формирование комитета отвечал, - а я примечаю прошедшее время в ответе Цалко, - премьер-министр России Иван Силаев, и в течение года бездействовал. Сейчас я могу только обвинить Силаева в том, что он не выполнил решения съезда народных депутатов России. Элементарное игнорирование нашей структуры. Причин две... Или недооценка, или... В любом случае премьер-министр должен был уделить этой структуре должное внимание, чтобы она могла владеть ситуацией.
Разговор прерывается звонком с сообщением о том, что Новгород поддерживает российское сопротивление, и по местному радио уже передано обращение Ельцина с призывом не подчиняться путчистам.
- Мы-то все это предвидели. И рассказывали, - продолжает Цалко. - И говорили после Вильнюса, что это последний звонок. Но нам... Вон даже телефон-вертушку отключили, ядрена корень! При хамском отношении к этому делу... Демократы - удивительно бестолковые люди. Никакого профессионализма не признают.
- В нынешней ситуации еще что-то сделать можно?
- Только народ что-то сделать может. Наш комитет может при этом только присутствовать...
А народ внизу, вокруг здания, в тревоге и неведении. Людей пока немного - может быть, пара тысяч. Информации почти никакой, есть только решимость защищать свою свободу: когда пронесся слух, что с заднего въезда к зданию подошли три машины с омоновцами, люди, несмотря на свою малочисленность, бегом бросились туда и встали на пути автомобилей.
И здесь можно было наблюдать ту самую черту русского характера, которая и делает его столь неудобным для любого агрессора - снаружи либо изнутри: несгибаемость. Омоновцы оказались своими - верными российскому руководству, прибывшими как раз на защиту Белого дома. Однако с упорством, достойным лучшего применения, они пытались пробиться сквозь ту самую толпу, на стороне которой они пришли воевать, - ибо толпа не верила, что они свои. Схватка неуступчивых защитников между собой закончилась все же мирно. Упрямство людей сменилось, однако, самым неистовым дружелюбием после того, как вице-президент России Руцкой заверил всех в том, что омоновцы и правда - "свои".
И уже тогда я понял: путч будет сломлен. Для успеха ему надо будет перешагнуть через трупы вот этих людей.
А русские с трудом прощают за своих убитых.
* * *
Заметить действие комендантского часа, и тем более классического набора запретов всех диктатур в Москве нельзя. Чувство, словно даже и те, кто безразлично воспринял воцарение янаевых, все равно не собираются слушаться новых властей, а будут попросту жить по-прежнему. Нет, путч завязнет, завязнет в этом равнодушном его игнорировании.
Но чтобы он завяз, впереди равнодушных должны стоять те, кто сопротивляется активно.
А их становится все больше. И уж они-то распоряжений не слушают не только из-за молчаливого презрения к убогим мордам гэкачепистов, но и по чисто практическим мотивам: ближе к вечеру все большее количество людей устремляется к Белому дому.
Народ действительно делает "что-то". Свою свободу.
* * *
К вечеру выясняется еще одно. Ни одна из запрещенных путчистами демократических газет не прекратила своей работы. Типографии, правда, блокированы танками и автоматчиками, но горячие тексты заметок и репортажей, постановления российских властей мгновенно размножаются на копировальных аппаратах и распространяются в виде листовок. По редакциям ходят представители организаций, в которых есть ксероксы, и предлагают использовать их. У входа дежурят люди, буквально выхватывающие листовки из рук и распространяющие их по городу.
Центром газетного сопротивления стали "Московские новости". Главный редактор Егор Яковлев обзвонил одиннадцать редакторов демократических газет, предложив им выпустить некую экстренную общую газету. Для одного издания, конечно, легче найти лояльную типографию, базу, решить другие производственные вопросы. Газету мгновенно регистрируют в министерстве печати России, она получает название "Общая газета". Работа начинается бурная: "Московские новости" готовят репортажи, редакционный отдел досье собирает сведения о заговорщиках, включая и весь возможных компромат; "Коммерсантъ" предоставляет свою наборную базу; "Куранты" ищут типографию и тоже делают что-то свое. Обычная конкуренция между средствами печати - и даже личная подчас неприязнь их руководителей - уступила место братству. Братству по оружию.
* * *
В метро вижу парня, который пытается оторвать листовку от колонны. Он улыбается виновато:
- Я издалека. Мне нужно рассказать все людям. У нас никто ничего не знает, связи нет, по телевизору только эти рожи. Можно я ее возьму?
В поезде какая-то женщина громко зачитывает текст постановления Ельцина, называющего путчистов государственными преступниками. Возражений это, похоже, ни у кого не вызывает: во всяком случае, никто не пытается прервать агитатора.
В поезде женщина клеит листовку прямо на стену вагона. какая-то старуха что-то шипит - не очень понятно, что, но явно враждебное. Парень, стоящий рядом, оборачивается к ней. Он не говорит ничего. Но бабка мгновенно замолкает и опасливо отодвигается от парня подальше.
Женщина проходит дальше и клеит вторую листовку. Вокруг каждой листовки - толпа. Что происходит в людях - не видно: кризис научил их держать лица непроницаемыми. Но сегодня московская публика все равно выглядит иначе, чем обычно: среди озабоченности и замкнутости встречных взглядов очень много видишь одухотворенных глаз. Их узнаешь сразу - это защитники. Они едут к Белому дому.
* * *
Утро начинается иначе, чем вчера. Уже нет неуверенности.
Кажется, нет даже той жертвенности, с которой вчера выбирал борьбу - реально сознавая, чем она могла кончиться.
Что ж, вчера еще ничего не было известно. Сегодня известно главное: у путчистов нет морального превосходства. Отношение к ним народа колеблется, в основном, в диапазоне между презрительным равнодушием и ненавистью. Поддержки не слышно ни от кого. Наоборот, рассказывают, что вчера лидер "либерально-демократической" партии Жириновский пытался заявить в толпе о своих симпатиях к путчистам, и мгновенно получил по морде.
Сегодня я готовлюсь лучше, чем вчера. Что там ни будь - а я нашиваю на куртку российский флажок - символ сопротивления. Мальчишество, конечно, соглашаюсь я с женой, - но иногда наступают времена символов, когда те играют одну из главных ролей.
Мне уже нужны репрессии. Точнее, мне уже нужен открытый бой.
* * *
Семь часов. Звоню в российский комитет обороны. У них все по-прежнему, отвечает мне усталый голос. Впрочем, нет, есть радостное известие: в Ленинграде путчисты не прошли, войска остановлены под Гатчиной без боя, власть в городе у законного Совета во главе с Собчаком.
Это уже победа! И я срочно пишу на компьютере листовку, вправляю мозги старенькому вредному ксероксу, и иду вниз расклеивать информацию. Народ собирается мгновенно. Лица радостные, люди поздравляют друг друга. Кажется, такого счастья в своей журналистской карьере я не испытывал еще никогда - как и такой благодарности.
Лишь один дед, продающий обычно на этом месте "Независимую газету", тихонько предостерегает:
- Горячитесь вы все, горячитесь...
* * *
Итак, Питер свободен, а в Москве они ни на что не решаются. Но почему? Это непонятно. Войска стоят, их постепенно агитируют. Солдаты ничего не понимают, офицеры злятся и от кретинизма ситуации, когда их выставили неизвестно для чего и уже явно с незаконными целями, - и от того, что знают по опыту прежних грузинских, литовских, московских событий: в случае чего виноватой окажется опять армия. Ее опять подставят в качестве мишени для гнева общественного мнения. Почему же они медлят? Не решаются перешагнуть через трупы? Или...
Или, может быть, обрабатывают Горбачева, чтобы он благословил все своим именем? Сказал же вчера Янаев, что президент еще будет с ними. А он может: в марте войска вводились в Москву в его присутствии...
И все же - какой контраст с событиями пятимесячной давности! Тогда войска стояли против демонстрантов достаточно твердо, от контактов уклонялись, приказ выполнять были готовы безусловно. Теперь - иное. На улицах почти нет офицеров - возможно, они все надели гражданское. Солдаты отвечают сумрачным молчанием на выкрик: "Как вам служится Пиночету, братки?" Милиция никак не реагирует на призывы: "Вон путчистов!" или "Хунте - смерть!" В подземном переходе на Ярославском шоссе намалевана хулительная надпись в адрес Янаева, кратко и выразительно называющая его матерным словом, - реакции милиции нет никакой.
На Манежной площади - оцепление. Солдаты стоят мирно, вокруг них пчелами вьются люди, агитируют их на верность России и непролитие крови. Солдаты настроены достаточно лояльно, офицеров не видно вовсе. Рядом выступает оратор - митинг проходит в двух шагах от оцепления. Требую у него микрофон и ору в него новости из Ленинграда. Народ кричит "Ура!" Солдаты молчат. Думают.
Они думают уже второй день.
* * *
Танки уперлись стволами прямо в силуэт Спасской башни Кремля. Красная площадь ограждена и блокирована.
Но прямо перед танками группа людей разворачивает сиреневое полотнище в надписью "Milka". Это название немецкого сорта шоколада, производимого фирмой "Якобс". Несмотря на путч, на танки, на запреты сюда, почти на Красную площадь прорвались немцы с подарками для детей из русских детских домов. Идет презентация, организованная представителем русской фирмы. Немцы из "Якобса" говорят, что они хоть и вне политики, но в успех путча не верят, желают ему провала и все равно хотят работать на российском рынке, начав с благотворительности.
Боже, неужели мы были врагами с этими людьми! Как прокляты должны быть те, кто заставил нас когда-то воевать друг с другом! Будь прокляты и сегодняшние наши "спасители Отечества", которые опять пытаются завернуть нас в тупик конфронтации со всем миром!
* * *
Вновь дождливая ночь. Третья ночь путча. Звонила жена, сказала, что идет на баррикады у Белого дома. Ночью ее не ждать. Договариваемся, на какой баррикаде встретимся...
У меня что-то холодеет внутри. Но не от страха - даже не от страха за нее. Пожалуй, есть даже доля восторга в моих чувствах: думал ли я когда-нибудь, что мне придется назначать жене свидание на баррикадах! Какое роскошное время! Какое великое время!
Я не любил революций - слишком много страданий принесли они нашему народу.
Но теперь я понял, что это такое - революционный восторг.
* * *
Вокруг Белого дома уже десятки тысяч людей. Стоят плотными цепями, уже организованные в десятки и сотни. Здесь рядом все - юнцы командуют стариками, тут же тетки, которых привычнее видеть в очередях за колбасой, здесь и зеленобровые хохластые панки, анархисты, хиппи, афганские ветераны в защитной униформе, довольно-таки милые девушки... Под эстакадой у СЭВа двое взахлеб целуются. Неподалеку - черно-красный флаг анархистов, которые развели неведомо из чего костер и, похоже, пекут на нем картошку. Профессорского вида интеллигент что-то рассказывает про Восточную Европу 1989 года. Рев мотоциклов извещает о том, что очередная группа рокеров отправляется на разведку.
У меня наворачиваются слезы. И я их не стесняюсь. Вся Россия здесь! Вся задавленная, изнасилованная, обездушенная Россия - вся возрожденная Россия здесь!
Впрочем, не возрожденная. Возрождающаяся. Возрождающая себя.
Возрождающая себя в этом мерзком дожде, вопреки этим мерзким людям, попытавшимся ее вновь поставить на колени, вопреки собственному страху и равнодушию, вопреки собственному безверию.
Шел дождь и было всего около десяти градусов тепла. Пятьдесят тысяч человек ежились, прятались под пластиковыми пакетами и плащами, жались к кострам. Но они не уходили с баррикад.
Им некуда было идти. За ними была Россия. За ними была - Свобода.
* * *
Первая новость с утра: диктор до омерзения фальшивым голосом читает официальное сообщение хунты о событиях в туннеле на Садовом. "Группа хулиганствующих элементов... лица в нетрезвом состоянии... обстреляли военную колонну... ответный огонь... провокация..."
У меня все переворачивается внутри от возмущения. "Гады... гады...", - твержу я, как в детстве от обиды. Я ведь видел все своими глазами!
Потом, после путча, выясняется, что я был все же не один, что все было снято на пленку, что кто-то вел репортаж по телефону. Но тогда я этого не знал. Знал только, что я был самым первым, кто интервьюировал солдат, еще дрожавших от страха и возбуждения, еще державших автоматы на коленях, еще не заглушивших моторы своих БТРов. И я должен был обо всем этом рассказать...
Редакция все в том же деловом возбуждении. Один экстренный выпуск уже сделан, "Общая газета" тоже напечатана, уже найдена типография где-то в Таллинне, уже сломались от интенсивной эксплуатации несколько ксероксов... Информация тут же превращается в листовки, расходится по телефаксам, зачитывается по телефонам.
Настроение - почти победное. Мы уже знаем, что будем выходить, несмотря ни на что, мы уже готовы к работе в подполье. На окне, выходящем на площадь, укреплен громкоговоритель, в него зачитывается все, что проходит по редакции.
И наконец…
И наконец: «Они сбежали! Путчисты сбежали в неизвестном направлении! Мы победили!»
Мы победили…
Вот только откуда такая горечь сегодня, десять лет спустя?...
Александр ПЕРЕСВЕТ
1991-2001
Tags: Пешком по жизни
Subscribe

  • Его Сиятельство главарь

    Атаман Войска Донского Матвей Иванович Платов остался в истории одним из главных героев Отечественной войны 1812 года, чьи казаки внесли заметный…

  • Все, в продажу пошёл "Тайный дневник фельдмаршала"

    Нравились мне "Русские...". Но там больше ум писал. Но тут... Нет, не сердце. Иногда это было перевоплощение до мистики. Каждый день делая марш,…

  • Победитель победителя

    Исполнилось 200 лет со дня смерти величайшего полководца Михаила Илларионовича Кутузова. Кому-то превосходная степень покажется чересчур смелой? Но…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments