Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Сага о рабочем посёлке (внизу - заменённая)

Именно тогда, в те годы нищеты… И не потому, что денег не хватало - отец, пока не умер, неплохо получал в своём заводе. А потому, что не было ничего вокруг! В Москве, говорили, было всё, из отпусков люди привозили красивые обновки, но у них в посёлке…
Хлеб был, этого не отнять. Вот только маслом его мазали по праздникам. А так – маргарином обходились.
А потом начал исчезать и маргарин…
Именно тогда, почувствовав беспросветность такой жизни, Виктор и решил заняться экономикой. Наивно, конечно: он полагал, что достаточно получше изучить закономерности хозяйственной деятельности, чтобы убрать эти диспропорции. Ведь люди и у них в посёлке сильно трудились, не хуже, чем в Москве (н-да, усмехнулся нынешний Виктор). А купить им было нечего! И оставалось деньги свои тратить только на водку. Отчего и гибли безвременно…
Потом, конечно, наивность ушла. И он просто решил стать богатым. Чтобы уехать в Москву, купить себе машину, джинсы, дублёнку…
Для этого из их поселка было два пути. По комсомольской, партийной линии – секретари парткомов жили хорошо, это все видели. Или – стать хорошим специалистом, чтобы попасть не менее чем в министерство.
О министерстве все уши прожужжала мать. Однажды она выяснила, что её одноклассница – «бл… полная, двоечница, понимаешь, Витя» - на каком-то курорте выгодно познакомилась. С москвичом из министерства. Вышла за него замуж. И с тех пор каталась, как сыр в масле. Зачем-то тётка эта заезжала в их поселок… народ шептался - аттестат хотела переделать для какой-то надобности. Насколько было это правдой, неизвестно. Во всяком случае, она не преминула посетить нескольких одноклассниц. У которых вела себя с фальшивым демократизмом, и чувствительно колола им глаза собою и своей удачей.
Мать на эти встречи не попала. Но тем большее влияние на неё оказали расползавшиеся по посёлку слухи. И с тем большей мечтательностью она говорила о том, как бы и её сыну в Москву перебраться… Только учиться надо, настойчиво убеждала она, а там и на удачу рассчитывать можно…
Она успела вовремя остановиться в этих своих увещеваниях. А то было б хуже – он бы из упрямства начал с ней спорить. И настаивать на своём. Что было бы глупо: Виктор и сам давно принял подобное решение. Провести остаток жизни так, как она идёт в этом поселке, - о такой участи он уж точно не мечтал. Закончить восемь классов в четырнадцать лет. Уйти в ПТУ, где тебя выучат на металлиста. Чтобы оттуда перейти в завод. Где станина станка отполирована руками твоего отца. Гудки заводские отменили, но всё равно – смена с семи, смена с трёх, смена с одиннадцати. Суппорт, подача, резец на нужный градус, эмульсия, ровный ход руки… Стать элитой здесь – значит перейти на фрезерный с числовым управлением. Но это – только с законченным средним и курсами. И длительным стажем.
А после смены – рабочая столовая «Ласточка», стакан-другой. Вдоль железной дороги – домой, там – пивка под телек… И на боковую, до завтрашних шести утра.
И снова – по той же колее.
По субботам – танцы, ищущие девочки, тупое опьянение от пива с водкой, наглость зареченских, драка, милиция, дать дёру, свой двор, пиво, разговоры: «Не, ну, это, зареченский, подлетает такой… А я, типа, от этих отмахиваюсь уже… Я ногу – раз!.. Он, типа: «Борзый, да?» А я…»
И это – жизнь?
А потом какая-то пригласит на «белый танец». А больше ничего не надо. Дальше – «Погуляем?», скамейка, кусты, тихое сопротивление, «Ой!»…
И ополошный взгляд её матери: «Что делать будем теперь, ребятки?», и знакомая матери в ЗАГСе, и сплошное опьянение на протяжении недели, и образ в белом платье, и та же «Ласточка»… Всё более и более нетрезвые крики: «Горько!», дядь-Сеня с баяном, наяривающий «Ромашки спрятались, поникли лютики…». Пьяный тесть лезет целоваться. Раздухарившаяся мать глупо пляшет «русскую». Чья-то морда перед глазами, и что-то говорит, и ты не понимаешь, что говорит эта морда, но вдруг с громадным наслаждением погружаешь в неё свой кулак, и ноют порезанные о зубы костяшки… и в тебе нарастает жуть и восторг! И тебя оттаскивают, и хватают за руки, а ты всё равно не понимаешь, кто это и что тут делают эти люди; и кто ты, и что делаешь ты; и где эта морда; и кто тот парень, на котором виснет эта толпа. И в одном общем гвалте непонятно, кто что говорит, -
- и вдруг пелена спадает с глаз. И ты видишь, что виснут на тебе…
И становится гадостно и пусто, но кто-то уже подносит к твоим губам полный стакан, и ты опрокидываешь его одним махом… и всё вокруг тебя кружится, и пол при каждом твоём шаге опять и опять подкатывается справа…
И снова – выщелк пропуска на проходной, вечный запах металлической стружки, снова «Ласточка». А вечером - женщина в твоём доме, совсем не похожая на ту девчонку с танцплощадки… писк, пелёнки, неожиданный просвет чистых глазёнок. Но не до них тебе уже –
- снова смена, и стружка, и «Ласточка»…
* * *
Не-ет! Он себе такой жизни не желал.
И рвался из неё, из этой жизни. Выворачивался, как та же стружка из-под болванки. Как мать рассказывала, он во младенчестве всё время выпрастывал кулачки из-под пелёнок, в которые был завернут. «Спишь, говорит, смотрю, вроде и заворачивала тебя хорошо! – а вот они, ручки, выглядывают возле шейки! Ой, думаю, с характером парень у меня будет!»
И кто бы мне объяснил, подумал отстранённо Виктор, как это может сосуществовать рядом – вот это вот знание этих вот девчонок с танцплощадки и как у них появляются дети… и эта нежность, когда такая же девчонка – твоя мать?
Такое ощущение, что они и не предназначены никогда быть жёнами.
Сразу назначены быть матерями.
И танцплощадки эти – не для любви. Так, что-то вроде специальных полигонов для размножения русского народа. Если от настоящей любви народ слишком отвлекают «Ласточки», то хоть для простого воспроизводства что-нибудь оставить… Танцплощадки.

НОВАЯ ВЕРСИЯ

Именно тогда, в те годы бедности… И не потому, что денег не хватало - отец, пока не умер, неплохо получал в своём заводе. А потому, что купить было почти нечего! В Москве, говорили, было всё, из отпусков люди привозили красивые обновки, но у них в посёлке… В дефиците было почти всё.
Хлеб имелся, этого не отнять. Вот только маслом его мазали по праздникам. А чаще – маргарином обходились. А так… С огородов-то кормились, конечно…
Промтовары завозили, правда. Ковры в каждом доме были. Мопеды у мальчишек, мотоциклы у взрослых. Но деньги всё равно оставались. Полно денег, на которые нечего купить. И многие рано или поздно начинали их тратить почти только на водку. Отчего и гибли безвременно…

Именно тогда, почувствовав беспросветность такой жизни, Виктор и решил заняться экономикой. Наивно, конечно: он полагал, что достаточно получше изучить закономерности хозяйственной деятельности, чтобы убрать эти диспропорции. Ведь люди и у них в посёлке сильно трудились, не хуже, чем в Москве (н-да, усмехнулся нынешний Виктор).
Потом, конечно, наивность ушла. И он просто решил стать богатым. Чтобы уехать в Москву, купить себе машину, джинсы, дублёнку…
Для этого из их посёлка было два пути. По комсомольской, партийной линии – райкомовские-обкомовские жили хорошо, это все видели. Или – стать хорошим специалистом, чтобы попасть не менее чем в министерство.
О министерстве все уши прожужжала мать. Однажды она выяснила, что её одноклассница – «бл… полная, двоечница, понимаешь, Витя» - на каком-то курорте выгодно познакомилась. С москвичом из министерства. Вышла за него замуж. И с тех пор каталась, как сыр в масле. Зачем-то тётка эта заезжала в их посёлок… народ шептался - аттестат хотела переделать для какой-то надобности. Насколько было это правдой, неизвестно. Во всяком случае, столичная гостья не преминула посетить нескольких одноклассниц. У которых вела себя с фальшивым демократизмом, и чувствительно колола им глаза собою и своей удачей.
Мать на эти встречи не попала. Но тем большее влияние на неё оказали расползавшиеся о них слухи. И с тем большей мечтательностью она говорила о том, как бы и её сыну в Москву перебраться… Только учиться надо, настойчиво убеждала она, а там и на удачу рассчитывать можно…
Она успела вовремя остановиться в этих своих увещеваниях. А то было б хуже – он бы из упрямства начал с ней спорить. И настаивать на своём. Что было бы глупо: Виктор и сам давно принял подобное решение. Провести остаток жизни так, как она идёт в этом посёлке, - о такой участи он уж точно не мечтал. Закончить восемь классов в четырнадцать лет. Уйти в ПТУ, где тебя выучат на металлиста. Чтобы оттуда перейти в завод. Где станина станка отполирована руками твоего отца. Гудки заводские отменили, но всё равно – смена с семи, смена с трёх, смена с одиннадцати. Суппорт, подача, резец на нужный градус, эмульсия, ровный ход руки… Стать элитой здесь – значит перейти на фрезерный с числовым управлением. Но это – только с законченным средним и курсами. И длительным стажем.
А после смены – столовая «Ласточка», по вечерам превращавшаяся в «кафе-ресторан». Там - стакан-другой. Вдоль железной дороги – домой. Ужин - телек… И на боковую, до завтрашних шести утра.
И снова – по той же колее.
По субботам – танцы, ищущие девочки, тупое опьянение от «плодово-выгодного» с портвейном, наглость зареченских, драка, милиция, дать дёру, свой двор, розовый вермут, разговоры: «Не, ну, это, зареченский, подлетает такой… А я, типа, от этих отмахиваюсь уже… Я ногу – раз!.. Он, типа: «Борзый, да?» А я…»
И это – жизнь?
А потом какая-то пригласит на «белый танец». А больше ничего не надо. Дальше – «Погуляем?», скамейка, кусты, тихое сопротивление, «Ой!»…
И ополошный взгляд её матери: «Что делать будем теперь, ребятки?», и знакомая матери в ЗАГСе, и сплошное опьянение на протяжении недели, и образ в белом платье, и та же «Ласточка»… Всё более и более нетрезвые крики: «Горько!», дядь-Сеня с баяном, наяривающий «Ромашки спрятались, поникли лютики…». Пьяный тесть лезет целоваться. Раздухарившаяся мать глупо пляшет «русскую». Чья-то морда перед глазами, и что-то говорит, и ты не понимаешь, что говорит эта морда, но вдруг с громадным наслаждением погружаешь в неё свой кулак, и ноют порезанные о зубы костяшки… и в тебе нарастает жуть и восторг! И тебя оттаскивают, и хватают за руки, а ты всё равно не понимаешь, кто это и что тут делают эти люди; и кто ты, и что делаешь ты; и где эта морда; и кто тот парень, на котором виснет эта толпа. И в одном общем гвалте непонятно, кто что говорит, -
- и вдруг пелена спадает с глаз. И ты видишь, что виснут на тебе…
И становится гадостно и пусто, но кто-то уже подносит к твоим губам полный стакан, и ты опрокидываешь его одним махом… и всё вокруг тебя кружится, и пол при каждом твоём шаге опять и опять подкатывается справа…
И снова – выщелк пропуска на проходной, вечный запах металлической стружки, снова «Ласточка». А вечером - женщина в твоём доме, совсем не похожая на ту девчонку с танцплощадки… писк, пелёнки, неожиданный просвет чистых глазёнок. Но не до них тебе уже –
- снова смена, и стружка, и «Ласточка»…

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments