Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Русские - покорители славян. Глава 4. Кто такие русы? 4.1.2. Византийские источники

Итак, византийцы познакомились с русами при весьма драматических обстоятельствах. Если быть скрупулёзным, то познакомились они с неким посольством русов ещё в 839 году. Но то ли они не произвели впечатления на руководство империи, то ли представляли кого-то ещё, но, как мы увидим ниже, нападение их на Константинополь в 860 году стало неприятной неожиданностью, утроенной непонятно кем.
Правда, справедливости ради надо сказать, что упоминания о неких русских атаках приходятся и на более ранние времена. Вот, например, что рассказывает агиографический памятник «Житие Стефана Сурожского»:

По смерти же святаго мало лѣтъ миноу, прiиде рать велика роусскаа изъ Новаграда князь Бравлинъ силенъ зѣло, плѣни отъ Корсоуня и до Корча, съ многою силою прiиде к Соурожу, за 10 дьнiй бишася злѣ межоу себе. И по 10 дьнiй вниде Бравлинъ, силою изломивъ желѣзнаа врата, и вниде въ градъ, и земъ мечь свой. И вниде въ церковь въ святую Софiю, и разбивъ двери и вниде идѣже гробъ святаго, а на гробѣ царьское одѣало и жемчюгь, и злато, и камень драгый, и кандила злата, и съсудовъ златыхъ много, все пограбиша. И в томъ часѣ разболѣся, обратися лице его назадъ, и лежа пѣны точаше, възпи глаголя: ”Великъ человѣкъ свять есть, иже зде, и оудари мя по лицу, и обратися лице мое назадъ”. И рече князь боляромъ своимъ: ”Обратите все назадъ, что есте взяли”. Они же възвратиша все, и хотѣша и князя пояти оттуду. Князь же възпи, глаголя: ”Не дѣите мене да лежу, изламати бо мя хощетъ единъ старъ святъ моужь, притисну мя, и душа ми изити хощетъ”. И рече имъ: ”Скоро выженѣте рать изъ града сего, да не възметь ничтоже рать”. И излѣзе изъ града, и еще не въстаняше, дондеже пакы рече князь боляромъ: ”Сiи възвратите все, елико пограбихомъ священныя съсоуды церковныя и Корсоуни и в Керчи и вездѣ. И принесите сѣмо все, и положите на rpoбѣ Стефановѣ”. Они же възвратиша все, и ничтоже себѣ на оставиша, но все принесоша и положиша при гробѣ святаго Стефана. И пакы въ ужасѣ, рече святый Стефанъ къ князю: ”Аще не крестишися въ церкви моей, не възвратишися и не изыдеши отсюдоу”. И възпи князь глаголя: ”Да прiидоуть попове и крестят мя, аще въстану и лице мое обратится, крещуся”. I прiидоша попове, и Филаретъ архiепископъ, и молитву сътвориша надъ княземъ. И крестиша его въ имя Отца и Сына и Святаго Духа. И обратися лице его пакы. Крестиша же ся и боляре вси, но еще шiа его боляше. Попове же рекоша князю: ”Обѣщайся Богоу, елико отъ Корсуня до Корча что еси взялъ плѣнникы моужи и жены и дѣти, повели възвратити вся”. Тогда князь повелѣ всѣмъ своимъ вся отпустиша кождо въ своясiи. За недѣлю же не изиде изъ церкви, донелиже даръ даде великъ святомоу Стефану, и градъ, и люди, и поповъ почтивъ отъиде. И то слышавше инiи ратнiи и не смѣаху наити, аще ли кто наидяше, то посрамленъ отхождааше.

Суть дела понятна, а обстоятельства таковы.
Стефан Сурожский был епископом Сугдеи, которая в древнерусской традиции называлась Сурожем, а ныне это наш симпатичный город Судак. Считается, что он родился в 700-710 годах. В уже пожилом возрасте участвовал в VII Вселенском (или 2-м Никейском) соборе, где «отменялось» иконоборчество. Последнее важно, ибо само «Житие» посвящено в основном как раз тому, как стойко Стефан боролся за иконы и за их почитание.
Умер святой около 787 - 790 гг., после чего его мощи поместили на алтаре храма Св. Софии в Суроже.
По мнению первого публикатора и исследователя этого текста В.Г.Василевского, первое житие было создано практически тогда же - на рубеже VIII-IX вв. Следовательно, нападение Бравлина можно датировать временем от 790-го до максимум 800 года.
И вот тут мы попадаем в первую ловушку: никакого Новгорода тогда не существовало даже в проекте. Следовательно, речь идёт о каком-то другом городе. Под ним многие исследователи понимают Неаполь Крымский, бывшую столицу бывших скифов, чьи развалины сегодня находятся возле Симферополя. Но это утешение для бедных энтузиастов. Ибо Неаполя Скифского УЖЕ не существовало – его разрушили годы ещё в III веке.
Вторая ловушка заключается в том, что имя Бравлин до сих пор так и не получилось надёжной этимологизации. Строго говоря, нам неизвестно, кто это такой, и в русской истории он больше никогда не всплывает. За исключением, правда, одного смутного намёка:

Иже и преже Рюрикова пришествия в словенскую землю, не худа бяша держава словенского языка; воинствоваху бо и тогда на многие страны, на Селунский град и на Херсон и на прочих тамо, якоже свидетельствует нечто мало от части в чудесах великомученика Дмитрия и святого архиепископа Стефана Сурожского.

Прозвучал сей намёк в так называемой «Степенной книге» XVI века, то есть того времени, когда царь Иоанн IV Грозный начал обосновывать древность своего рода и его восхождение ещё к римским цезарям. Прелюбопытно в этой связи, что и русская редакция «Жития Стефана Сурожского» возникает… ага, в XVI веке! Правда, подразумевается, что в основе рассказа лежит текст XV века, но принципиально это дела не меняет. Дедушка Иоанна Грозного, тоже Иоанн Грозный, только по номеру на единичку меньший, тоже активно занимался созданием не только новой империи, но и её истории. Это ведь при нём вместе с племянницей последнего византийского императора Константина XI Палеолога, ставшей в ноябре 1472 года женой великого князя, Русь заодно перехватила и идеологическое наследство Византийской империи. Двуглавый орёл, «Третий Рим», звание царя вместо великого князя – это всё тогда. Более чем вероятно, что тогда же на Русь попало и «Житие Стефана Сурожского». В греческом оригинале.
В котором – догадаетесь?
Да. В греческом оригинале никакого князя Бравлина не упоминается…
Наконец, третья ловушка находится в самом тексте. Уж больно болезненные приключения лишённого законной добычи Бравлина напоминают другие. Которые, по злосчастному совпадению, устраивает другому русскому вождю другой святой покойник – Георгий Амастридский…
Это был в высшей степени благочестивый человек, который родился около 750 -760 гг., а скончал дни свои примерно в 802 – 807 гг. Сын уже весьма престарелых родителей, он весьма прилежно учился, затем некоторое время подвизался в отшельничестве в пещере на вершине Агриосирикийской горы. Когда подвижническая слава его стала велика, он был избран епископом Амастриды. При этом говорят, послы от города, услышав первоначальный отказ святого от такой чести, насильно вытащили его из пещеры и увезли занимать кафедру.
Так он совершил много достойных дел. В частности, спас город от захвата арабами, когда с молитвой обошёл городские стены и обеспечил их неприступность. И этот эпизод тоже важен, ибо опять мучительно напоминает нечто подобное…
А уже после мирной кончины заслуженного святого на его город напали некие «росы»:

Было нашествие варваров, росов — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чём другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жён; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять...

А вот далее и происходит нечто, до боли напоминающий страдания несчастного Бравлина. Согласно «Житию», росы тоже попытались вскрыть гроб святого. Правда, на сей раз не лицо перевернулось, а руки отнялись. Ошарашенные таким нарушением законов природы варвары запаниковали, но тут местный христианин посоветовал им обратиться к христианскому богу. И как только росы почтили его, их руки обрели подвижность.
Почему инцидентом не воспользовались греки, дабы порубить их тут же в капусту, не сообщается.
Во всяком случае, заканчивается всё миром и благоволением:

Варвар, поражённый этим, обещал всё сделать как можно скорее. Дав вольность и свободу христианам, он поручил им и ходатайство перед Богом и пред святым. И вот устраивается щедрое возжжение светильников, и всенощное стояние, и песнопение; варвары освобождаются от божественного гнева, устраивается некоторое примирение и сделка их с христианами, и они уже более не оскорбляли святыни, не попирали божественных жертвенников, уже не отнимали более нечестивыми руками божественных сокровищ, уже не оскверняли храмы кровью. Один гроб был достаточно силен для того, чтобы обличить безумие варваров, прекратить смертоубийство, остановить зверство, привести [людей], более свирепых, чем волки, к кротости овец и заставить тех, которые поклонялись рощам и лугам, уважать Божественные храмы. Видишь ли силу гроба, поборовшего силу целого народа?


Текст приводится снова по В.Г.Васильевскому. Этот учёный –

- пришёл к выводу, что автором памятника был известный агиограф диакон Игнатий (770/780 — после 845 гг.).


А это, в свою очередь, позволяет датировать инцидент в Амастридской церкви периодом с 810 по 842 годы.
Впрочем, не все исследователи с этим согласны. И смущают их примерно такие же детали, что проявляли себя в предыдущем житии. Некоторые сомневаются в авторстве Игнатия. Другие обращают внимание на странность композиции – эпизод с росами приведён уже после основного рассказа о жизни и чудесах св.Георгия. Третьи, как и я, видят слишком много сходства с другими литературными памятниками – например, с обращениями патриарха Фотия, которые будут приведены чуть ниже. Наконец, четвёртые указывают на то, что упоминание росов в «Житии Георгия Амастридского» является изолированным явлением в грекоязычной литературе вплоть до 860 годов и прямо противоречит посылу Фотия, что росы были «незнамениты» и едва ли не жалки до своего знаменитого нападения на Константинополь. Ну, вот, например:

росов — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чём другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени народ… -

- и:

Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчёт, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства…

Очевидные смысловые противоречия. Причём диаметральные настолько, что кто-то один явно должен врать. Фотий – вряд ли: он, вообще говоря, был свидетелем нашествия. Игнатий? А зачем ему возвеличивать некий неизвестный народ хотя бы и в зверствах? Фотий не знал, что русы нападали на Амастриду? И никто из переживших его ему не расскзаал?
А ведь, по сути, речь в данном отрывке идёт не о локальном набеге, а о серьёзной войне. Пропондита – это Мраморное море. Амастрида – это провинция Пафлагония. Она располагалась на южном берегу Чёрного моря примерно напротив Крыма, там, где сейчас стоит Синоп.
Следовательно, описанное нападение с точки зрения стратегической представляет собой театр военных действий глубиной 200-300 км. Что автоматически означает 10-15 дневные боевые действия, даже если бы русы, или кто там понимается под этим именем, просто делали пешие марши, не вступая в соприкосновение с противником.
Если же это были морские переходы, то принципиально картина тоже не меняется. Когда на собранном точно по параметрам корабля викингов судне в 1893 году прошли от Норвегии до Ньюфаундленда, средняя скорость составляла 8,5 км/час, то есть 4,7 узла. Это под парусом и без остановок.
С остановками же на пограбить и порезать вообще не меньше месяца выходит.
Важно ещё одно обстоятельство. Русская армия должна была насчитывать достаточно бойцов, чтобы безусловно нейтрализовать византийское фемное ополчение. Если считать по средним показателям в три турмы от фемы, в три банда в турме и три гекатонтархии в банде, то в той же Вифинии противостоять русам могло до 3000 воинов, не считая милиции. Тем не менее это сопротивление, согласно «Житию», было подавлено. Это опять же нас приводит к выводу, что на Амастриду если и напала какая-то отдельная банда руссов, то была она уж во всяком случае частью большой армии большого похода.
Таким образом, это настоящая война, а не набег.
Кроме того: с точки зрения оперативной описанная картина предусматривает прохождение флота русов мимо Константинополя и по Босфору – иначе как попасть из Мраморного моря в Чёрное? А это, в свою очередь, означает, что каким-то образом из состава противодействующих сил должен был быть исключён византийский флот. К тому же и византийская армия должна находиться где-то достаточно далеко, чтобы в течение двух-трёх недель не успеть к району боевых действий
Вот как раз такие условия, как мы уже видели и увидим в дальнейшем, и сложились именно во время нападения русов на Константинополь в 860 году…
Таким образом, после такой интервенции и таких жертв, как оно описано в «Житии Георгия Амастридского», о русах не могли вспоминать как о «народе незаметном, народе, не бравшимся в расчёт». Ничего себе незаметность – месяц безнаказанно разорять Римскую империю! И уж, конечно, случись такая война до 860 года, Фотий никак не мог бы назвать народ, её устроивший, «получившим имя от похода на нас», имея в виду поход 860 года.
Словом, когда исследователи приводят доводы, что данный кусок – позднейшая вставка в источник, в целом аутентичный и современный описываемым событиям, - я склонен разделить это мнение. Даже более экспрессивно: никакого нападения на Амастриду не было, а отнявшиеся руки и полное благодарных слёз с обеих сторон примирение – лишь попытка добавить святому святости. Для чего был взят материал из более поздних событий.
Но давайте взглянем подробнее на то, что рассказывает Фотий. Не найдётся ли там тех самых чудес и того самого примирения на базе принятия христианства?

Того же святейшего Фотия, архиепископа Константинополя — Нового Рима, вторая гомилия на нашествие росов.
Знаю, что все вы понимаете, — как те, кто способен осознать отвращение Бога к людям, так и те, кто к суждениям Господа относятся несколько более невежественно, — всё же всех вас я считаю усвоившими и уразумевшими, что напавшая на нас угроза и нагрянувший набег племени запятнали нас не иначе, как из-за гнева и негодования Господа Вседержителя. Ибо… Он гневается и негодует, когда какой-либо поступок, по достоинству осужденный на гнев и негодование, влечет для совершившего подобающее этому наказание — каковым образом и теперь обрушилось на нас попущенное несчастье, представив нам воочию обличение прегрешений. Ведь вовсе не похоже оно на другие набеги варваров, но неожиданность нападения и невероятность стремительности, бесчеловечность рода варваров, жестокость нравов и дикость помыслов показывает, что удар нанесен с небес, словно гром и молния.


Дальше идут продолжающиеся рассуждения о наказании за грехи; я их опускаю.

Насколько странно и страшно нелепо -

- нелепо! обратите внимание –

- нападение обрушившегося на нас племени — настолько же обличается непомерность [наших] прегрешений; насколько, опять же, [это племя] незаметно, незначительно и вплоть до самого к нам вторжения неведомо — настолько же и нам прибавляется тяжесть позора и превозносится торжество посрамлений, и бичи острее наносят боль.


…те, кому некогда казался невыносимым один лишь слух о ромеях, подняли оружие на саму державу их и потрясали руками, разъяренные, в надежде захватить царственный град, словно гнездо. Ведь они разграбили его окрестности, разорили предместья, свирепо перебили схваченных и безнаказанно окружили весь город — настолько превознесенные и возвеличенные нашей беспомощностью, что жители не смели смотреть на них прямым и бесстрашным взором, но из-за чего приличествовало им тем мужественнее вступить с врагом в схватку, от этого они раскисали и падали духом. Ибо кровавые варварские убийства соотечественников должны возбуждать праведный гнев и требовать, положась на благие надежды, поспешить со справедливым возмездием; но спасшиеся, которые должны были отомстить за попавших в беду, струсив и испугавшись, обмякли, воображая в страданиях пленников собственное пленение. Ведь как только внезапный ужас проник в глубины сердца и болезнь воспалилась в язву, поток робости словно от какого-то источника и очага сердечной опухоли стал разливаться по всему телу и сделал парализованными члены тех, на кого возложены военные решения.


Чем-то это мне напоминает констатирующую часть решения военного трибунала по командованию Западным фронтом в 1941 году…

Так сделались мы игрушкою варварского племени: угрозу их посчитали неодолимой, замысел — непосрамляемым и натиск — неотразимым…
Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчёт, народ, причисляемый к рабам, безвестный — но получивший имя от похода на нас, неприметный — но ставший значительным, низменный и беспомощный — но взошедший на вершину блеска и богатства; народ, поселившийся где-то далеко от нас, варварский, кочующий, имеющий дерзость оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника, такою толпой, столь стремительно нахлынул будто морская волна на наши пределы и будто полевой зверь объел, как солому или ниву, населяющих эту землю, — о кара, обрушившаяся на нас по попущению! — не щадя ни человека, ни скота, не стесняясь немощи женского пола, не смущаясь нежностью младенцев, не стыдясь седин стариков, не смягчаясь ничем из того, что обычно смущает людей, даже дошедших до озверения, но дерзая пронзать мечом всякий возраст и всякую природу. Можно было видеть младенцев, отторгаемых ими от сосцов и молока, а заодно и от жизни, и их бесхитростный гроб — о горе! — скалы, о которые они разбивались; матерей, рыдающих от горя и закалываемых рядом с новорожденными, судорожно испускающими последний вздох…
…Не только человеческую природу настигло их зверство, но и всех бессловесных животных, быков, лошадей, птиц и прочих, попавшихся на пути, пронзала свирепость их; бык лежал рядом с человеком, и дитя и лошадь имели могилу под одной крышей, и женщины и птицы обагрялись кровью друг друга. Все наполнилось мёртвыми телами: в реках течение превратилось в кровь; фонтаны и водоёмы — одни нельзя было различить, так как скважины их были выровнены трупами, другие являли лишь смутные следы прежнего устройства, а находившееся вокруг них заполняло оставшееся; трупы разлагались на полях, завалили дороги, рощи сделались от них более одичавшими и заброшенными, чем чащобы и пустыри, пещеры были завалены ими, а горы и холмы, ущелья и пропасти ничуть не отличались от переполненных городских кладбищ. Так навалилось сокрушение страдания, и чума войны, носясь повсюду на крыльях наших грехов, разила и уничтожала все, оказавшееся на пути.

Вообще… поэт! Сколько раз ни перечитываю, всегда дрожь где-то внутри возникает. Мрачно так… но величественно. Представляю, какое впечатление это производило на слушателей, только что переживших такое!..
Но вернувшись к скрипучему языку истории отметим:

1. Народ незаметный -

- то есть дотоле в касающейся Византии международной политике не участия не принимавший.

2. Народ, не бравшийся в расчёт –

- то есть такой, что и захоти поучаствовать, на него бы посмотрели как на парвеню.

3. Народ, причисляемый к рабам –

- то есть находившийся в чьём-то подчинении, в чьём-то услужении.

4. низменный и беспомощный —


- то есть не обладающий чем-то похожим на государственное устройство Византии.

5. Народ, поселившийся где-то далеко от нас –


- то есть не находящийся среди соседей Византии.

6. варварский, кочующий, имеющий дерзость оружия, беспечный, неуправляемый, без военачальника –

то есть представляющий собою что? – да набор банд! Вооружённые, не управляемые центрально, не управляемые военно, шляющиеся по неким территориям – банды. Даже не их сообщество.
Понятен гнев патриарха! Его распирало чувство сродни тому, которое прошлось по рунету, когда банда гражданской дагестанской шпаны ворвалась в воинскую часть и избила там, кого хотела, включая офицеров и часовых.
Ну, а выводы из этого напрашиваются настолько очевидные, что я даже не буду тратить на них место.
Разве что ещё раз напомню сварливо, что Фотий уж точно не может так говорить о славянах, который византийцы прекрасно знали.
И вот в руках этих бандюганов оказалась судьба столицы Римской империи!

О, как нахлынуло тогда все это, и город оказался — ещё немного, и я мог бы сказать — завоёван! Ибо тогда легко было стать пленником, но нелегко защитить жителей; было ясно, что во власти противника — претерпеть или не претерпеть [это нам]; тогда спасение города висело на кончиках пальцев врагов, и их благоволением измерялось его состояние…
Помните ли вы смятение, слезы и вопли, в которые тогда весь город погрузился с совершенным отчаянием? Знакома ли вам та кромешная жуткая ночь, когда круг жизни всех нас закатился вместе с солнечным кругом, и светоч жизни нашей погрузился в пучину мрака смерти? Знаком ли вам тот час, невыносимый и горький, когда надвинулись на вас варварские корабли, дыша свирепостью, дикостью и убийством; когда тихое и спокойное море раскинулось гладью, предоставляя им удобное и приятное плаванье, а на нас, бушуя, вздыбило волны войны; когда мимо города проплывали они, неся и являя плывущих на них с протянутыми мечами и словно грозя городу смертью от меча; когда иссякла у людей всякая надежда человеческая, и город устремился к единственному божественному прибежищу; когда рассудки объял трепет и мрак, а уши были открыты лишь слухам о том, что варвары ворвались внутрь стен и город взят врагами?


Ещё одно обстоятельство открылось: эти бандиты – мореплаватели. Во всяком случае, они имеют достаточно кораблей и достаточно опыта морского дела, чтобы в ту эпоху в основном каботажного плавания незаметно для противника и его осведомителей пересечь далеко не узенькое Чёрное море и внезапно обрушиться на город с моря.
Кстати, а как – обрушиться? Со стороны суши Константинополь укреплён очень сильно – об этом уже говорилось. Со стороны Мраморного моря – можно убедиться даже сегодня – тоже весьма и весьма. А вот со стороны залива Золотой Рог город защищён лишь слабенькою стеною, едва ли не декоративного характера. Ещё бы – с этой стороны он практически открытый порт, который от всех врагов надёжно закрывается громадной цепью, натягиваемой поперёк входа в залив.
Так откуда такая паника у населения? Не по причине ли того, что русы каким-то образом прорвались именно в Золотой Рог? Туда, где враг может плыть и грозить мечами, а горожанам остаётся только обращаться к Богу – ибо стены уже плохой помощник?
Да, это я на корабли на колёсах великого князя Олега намекаю, если кто не понял. Набег, который никто не заметил из греков, но который так вкусно описан в русской летописи. Не в 860-м ли году на самом деле перетащили русы свои корабли волоком мимо цепи прямо в поддых городу?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments