May 4th, 2009

Возвращаемся к "русской" теме

Кажется, период "бури и натиска" в интересах различных работодателей несколько закончился. И есть возможность уопрядоченно вернуться к продолжению темы "Русские - не славяне". Буду стараться при Ваше моральной поддержке, дорогие друзья, ежедневно выкладывать по кусочку. Рассчитывая на помощь и критику.
Прошу прощения за некоторые повторы - просто местами текст сильно переделывался, хотя и старые куски не пропадали.Collapse )

Я родился в СССР

tenorgroupie


Цвет снега


Я стою, покачиваясь, в коридоре, на полу в красно-зелёных квадратах. На мне красные валенки с галошами, и белая шубка, мама повязывает меня шарфом и выставляет на лестничную клетку ждать, пока она оденется. Меня мутит, я очень хочу спать. За окнами снег ещё чёрный, под фонарями желтовато-белые овалы.
Мама выходит из квартиры, поворачивает ключ в замке и надевает перчатки. Мамины перчатки старые, чёрные, кожаные, мне они кажутся очень красивыми, и я прошу поносить одну, только до улицы, пока мы спускаемся пешком с пятого этажа. Мама даёт мне правую перчатку, я засовываю туда руку, нащупываю дырочки в подкладке и старый скомканный троллейбусный билет. Перчатки пахнут кожей и "Красной Москвой". У меня таких нет, у меня варежки на резинке, продетой в рукава шубы. Когда я вырасту, у меня тоже будут такие перчатки, и я тоже буду душиться "Красной Москвой", как мама.
Мы выходим из парадного, и от морозного воздуха сразу начинает щемить в носу. Снег уже не чёрный, он синий, а небо тёмно-серое. Холодно. Почему говорят, что снег хрустит под ногами? Он не хрустит, он скрипит. Я хочу спросить об этом маму, но она не разрешает открывать рот на морозе - можно застудить горло.
Мы проходим мимо Тёти Наташиного парадного, потом обходим Юркин дом. Садик близко, он в том же доме, где молочный магазин, возле троллейбусной остановки, только ещё ближе. Перед дверью мы с мамой отряхиваем с ног грязно-серый снег, она открывает тяжёлую зелёную дверь и мы заходим в раздевалку. Я снимаю шарф и шапку, заталкиваю их в рукав шубы, вешаю её на крючок, валенки идут в шкафчик, там стоит много пар валенок, почти все уже в группе. Мама помогает мне снять рейтузы - у меня самой ещё не получается, вместе с ними почему то стягиваются колготки, мы прощаемся, я надеваю чешки и, буркнув под нос "Доброго ранку", захожу в группу.
Скоро завтрак, мы идём мыть руки, выстраиваясь в две очереди перед умывальниками - девочки справа, мальчики слева. От холодной воды ломит пальцы. На крючках висят полотенца - одно на двоих, у меня полотенце пополам с Борькой, полотенце вафельное, им больно вытираться, на руках цыпки. В столовой мы рассаживаемся по своим местам, перед каждым глубокая тарелка с манной кашей, рядом лежит ломтик чёрного хлеба с кубиком масла. Раньше я просила нож, но больше не прошу - детям ножей не дают, и я старательно размазываю холодное масло ложкой, у меня плохо получается, но ложка всё таки лучше вилки - в обед, когда мы едим вилками, у меня вообще ничего не получается. Однажды я намазала масло ручкой вилки, получилось очень хорошо, но Надежда Григорьевна ругалась, она сказала, что ручки у вилок грязные, потому что мы держим их руками, поэтому я больше не ем масла в обед, я отдаю свой кубик Васильеву, он глотает его целиком, пока Надежда Григорьевна не смотрит, и мы смеёмся. Васильев рыжий, в веснушках, мы называем его Кот Васька, и он не обижается. Манную кашу нужно есть очень осторожно: в ней бывают комочки, и если мне попадётся комочек, меня вырвет, и Надежда Григорьевна будет ругаться. Я съедаю свой хлеб с маслом, запиваю чаем, говорю "Дякую!", быстро отношу тарелку на кухню и кладу её в тазик с мыльной водой, пока никто не заметил, что она полна каши.
За окном светлеет, скоро нянечка выключит свет и мы будем делать зарядку. На подоконнике стоит несколько стеклянных банок с проросшим зелёным луком, над окном - портрет маленького Ленина, убранный вышитым рушником. Я подхожу к окну, становлюсь на цыпочки, и выглядываю во двор. Снег стал голубым!

На даче

Вспомнилось мне, как мы с тётей отдыхали в палатке под Киевом. Однажды папа получил на работе путёвку на Черторой на всё лето, но сам по ней не поехал, по ней отправили меня на "оздоровление".
Сначала со мной отдыхала мама, если месячное пребывание в палатке без туалета и электричества с четырёхлетним ребёнком можно назвать отдыхом, примерно через месяц её сменила бабушка. Всем дачникам выдавалось по спальному тюфяку на человека и по газовому баллону на семью, как обстояли дела с холодильником я не знаю, так как меня в том возрасте этот вопрос не интересовал. Полагаю, что на территории базы была душевая, а может и нет, так как очень хорошо помню, как мы мылись в реке хозяйственным мылом, там же стирали бельё и оттирали песком чугунную сковороду.
Всё бы было хорошо, но и мама и бабушка очень любили меня Кормить, именно Кормить, с большой буквы, для них весь смысл отпуска на природе состоял именно в усиленном питании . На выходные к нам приезжал дед с полной сумкой продуктов, подразумевалось что все эти продукты должны были быть съедены мною. На том газовом баллоне, напоминавшем снаряд от Катюши, мама варила бесконечные каши и супы, и не отпускала меня играть, пока я не съедала порцию, которую не осилил бы и дюжий каменщик.
Отбыв со мной месяц мама вернулась в город, и на её место приехала бабушка. В отношении Кормления бабушка была не лучше мамы - она гонялась за мной вокруг палатки с ложкой овощного супа в дрожащей руке. Видимо от тяжёлого стресса, вызванного ребёнком, упрямо отказывавшемся от гречневой каши с молоком, бабушка слегла, и на её место дед привёз мою молодую и тогда ещё незамужнюю тётю. И вот тут начался самый настоящий отдых! Тёте было наплевать на каши и супы, ей было 20 лет и она хотела гулять! Вставали мы поздно, и завтракали хлебом с крупной солью. На пляж тётя брала бутерброды из того же хлеба с Одесской колбасой, а на обед она жарила картошку с недоеденной Одесской колбасой, которую мы ели прямо из сковороды. За всю свою жизнь не ела ничего вкуснее тётиной картошки!
Недалеко от нашей базы отдыха был пансионат с танцевальной площадкой. Каждый вечер после картошки с колбасой, мы с тётей топали в пансионат, где большие дети разрешали мне бросить пару колец на щит кольцеброса, я терпеливо ждала своей очереди пока тётя оглядывалась по сторонам в поисках подходящего танцевального партнёра. Танцплощадка была маленькой и круглой, с голубыми облупленными скамейками и маленьким столиком для проигрывателя. Тётя покупала мне кулёчек семечек, усаживала на скамейку и садилась рядом. Ей никогда не приходилось долго ждать приглашения на танец, она всегда нравилась мужчинам, а я ела семечки, болтала ногами и гордилась ею. После танцев мы шли домой по утрамбованной дорожке, освещённой фонарями, и я смотрела на наши тени - большую и маленькую. Я брала тётю за руку и смотрела, как маленькая тень протягивает руку к большой, и как большая тень нагибается и целует маленькую в макушку, и нам с маленькой тенью было очень уютно.