Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Category:

Из серии "Как мы жили в СССР". Как я замещал Розенталя

Дитмар Эльяшевич Розенталь был маленьким и сухоньким старичком. Даже странно было вживую видеть такого маленького автора великих учебников и пособий по русскому языку.
Но, несмотря на мировое имя в лингвистике и безальтернативный авторитет в качестве специалиста по русскому языку, жил он не сказать, чтобы богато. Судя по его костюму, по крайней мере. Возможно, поэтому он, в дополнение к прочим своим научным и преподавательским делам, он подрабатывал, ведя курс русского языка на рабфаке факультета журналистики МГУ.
А что есть рабфак? Это сборище взрослых, прошедших и Крым и Рым орясин после армии, разбавленных хитрыми представителями якобы рабочего класса. То есть мальчиков, которым после неудачного поступления в вуз откосить от военной службы, продержавшись год на брони какого-нибудь номерного завода. И девочек, также выполнивших непременное для поступления на рабфак условие, - поимевших год рабочего стажа.
Защитив за два года родину, оказался на рабфаке и я. И как раз попал в ту группу, где вёл занятия великий Розенталь.
Дитмар Эльяшевич был уже сильно старенький. При этом, однако, он всё и всех прекрасно понимал и преподавателем был, что называется, от бога. Во всяком случае я, всю жизнь, ещё со времён учительницы Аси Михайловны Площанской, люто ненавидевший теоретическую грамматику русского языка, именно под Розенталем почувствовал к ней вкус.
Разумеется, русская грамматика не стала слаще, но с Дитмаром Эльяшевичем стало хотя бы понятно, из каких ингредиентов состоит эта каша и как их можно – ну, если не управлять, то хоть сочетать.
Усвоенная теория в сочетании с врождённою моею грамотностью - материальная сила. И Розенталь стал выделять меня, прося объяснить сотоварищам на простом, понятном им ненаучном языке, почему в любимом им русской грамматике случается то или то.
А однажды и вовсе попросил подменить его на преподавательской кафедре, когда почувствовал себя плохо. И дальше так и пошло – я регулярно стал вставать ему на подменку, когда он заболевал.
И был у нас в группе зрелый мужчина Сашка Поминов. Зрелый даже на фоне нас, бывших армейцев: ему было уже лет двадцать пять. Учёба давалась ему не с трудом, но… Но подчас он упирался в какой-нибудь вопрос, как в столб. Особенно, когда видел противоречие между теоретическим изыском учёного диплодока, и тем, что говорил ему его собственный практический ум.
Сашка стал потом действительно большим человеком – хорошим поэтом неожиданных стихов, музыкантом, организатором, бизнесменом. Поработал даже заместителем главы Алтайского края.
И вот на одном из занятий, где я снова подменял Розенталя, мы помянули наклонения. Стоило мне сказать, что это грамматическая категория в системе глагола, определяющая модальность действия, Поминов потребовал перевести всё это дело на простой русский язык, на котором-де разговаривает он, простой парень из глубинки. А тут мандальность какая-то, выступал он.
Ну, естественно же, что всё, чего он добивался, - это смешков в аудитории. Доцент тупой, это же всем известно. А зовут его…
- А вот хрен тебе, а не моё изъявительное наклонение! – хамски комментировал национальную филологию Сашка. – Я наклонюсь, пожалуй! Это пусть пидарасы наклоняются.
Аудитория была мужская, поэтому никого не покоробило столь вольное трактование положений учебника русского языка под редакцией товарища Бархударова. А Сашка и высказался, ища снискать одобрение грубой оной.
Нет, впрочем, одна девушка среди нас была. Звали её Наталья, а фамилию её я забыл. Из мелочного чувства мести, конечно. Дело в том, что она совершила, с моей тогдашней точки зрения, большой грех – грех неблагодарности. Иными словами, не дала защитнику родины, за два года истосковавшемуся по забавным пятачкам на груди альтернативного пола и необычайным для человека обводам бёдер.
Девушку, конечно, можно было понять: происходила она откуда-то то ли из Воронежа, то ли из Ельца, и Москва изначально виделась ей городом где вперемежку жили волки, артисты и Герои Советского Союза. Причём волков было, понятное дело, больше всего. Да ещё мамка, сама всю жизнь мучительно бегающая от мужа к автомобильному механику Николаю, ввинтила ей в голову пригибающую к земле болванку с девичьей честью и опасностью принести в подоле в качестве боезаряда.
И когда вокруг неё с хищным блеском в глазах заходящего на цель немецкого истребителя начал нарезать круги человек из самой из Москвы, девушка самым паническим образом обратилась к единственному спасительному средству от беременности. Я видел такое на рождественской ярмарке в Лейпциге: картонный круг диаметром с ладонь, на котором значилось: «Самое надёжное противозачаточное средство! Никакой химии! Достаточно только зажать его между коленями и не выпускать!»
Ну, самой уникальной таблетки я у неё, конечно, не было, но ножки она сводила так качественно, что незадачливому фашистскому асу оставалось только сглотнуть горькую слюну поражения. А что сделаешь, когда у девушки ноги сведены ещё в голове?
В общем, кончила Наташа ожидаемо – сплелась с каким-то арабом и понесла от него курчавенького сироту.
Но это уже меня никак не касалось, потому что тем временем выяснилось, что на вражеской стороне в войне полов оказалось достаточно много бойцов, готовых поднять руки при первом же заходе на цель. Ну, или при втором.
Итак, не помню, как среагировала сложносочинённая Наталья на гомофобсккий выпад Поминова. Но мужская часть аудитории ожидаемо зашлась смехом. И заинтересованно замерла – как отреагирует новоявленное светило педагогики на сие высказывание?
И что мне, временной реинкарнации Розенталя, прикажете делать?
Мысли о подобающей реакции на незрелый выпад Поминова заметались в моём мозгу кошкой Ксюшкой после того, как та выложит кучку в туалете. Правда, та летала от радости, да от инстинкта, повелевающего побыстрее оказаться подальше от места, по которому тебя могут вычислить и съесть враги. А тут ни радости – наоборот, громадный тремор от того, что должен преподавать на месте великого таким же, как ты сам, - и тем более ни инстинкта. Потому что инстинкт повелевал всё же подойти к Сашке и дать ему в репу.
Но инстинкт пришлось задавить. Во-первых, так не поступил бы Дитмар Эльяшевич. А во-вторых, дружили с провокатором. До сих пор дружим.
Но и не заметить наглого выпада – прощай, авторитет МГУ! В конце концов, это ведь у него на подряде я несу вечное и доброе в том числе и таким личностям как грубый Поминов. Или, например, как добрый Азаров, что был как раз из тех мальчишек, что обзавелись годом рабочего стажа после школы и умудрились не попасть под священный долг. Зато, в отличие от меня, мог уже сообщить, как это прикольно, когда везёшь девушку в сидячем на тебе положении на заднем сиденье автобуса. Всё, дескать, само получается, даже подпрыгивать не надо…
Наконец, мысли стукнулись головой – или что там у них вместо неё – о знакомый каждому взрослому мужчине предмет. Горбачёв тогда ещё не начал злодействовать, так что тема для дальнейшего разговора ещё не была запретной.
- Когда я тебе скажу: «Сашка, встал, и пошли в «Яму» - ты пойдёшь? – задал я вопрос.
«Яма» была известной юдолью грехов, где подавали неплохое по тем временам пиво, и где немало студентов обменивали время лекций на вакхические посиделки.
- Если деньги будут, - ответствовал Поминов.
Сорок рублей стипендии - неплохая прибавка к родителям. Если ты – московский.
Сашка приехал с Кубани.
- Будут, - заверил я.
Мои родители, правда, тоже не миллионами ворочали – как и все вокруг. Но, по крайней мере, стипендию я мог тратить не на жизнь, а на прилагательные к ней.
А за обед, помнится, в ресторане «Марс», что был в самом центре, на улице Горького между Центральным телеграфом и гостиницей «Интурист», мы однажды вчетвером отдали всего лишь десять рублей.
Правда, и пили мы мало.
- Пойду, - покладисто согласился Поминов.
Песталоцци во мне нашёл своё новое воплощение.
- А ведь я тебя опять наклонил, - поведал я нерадивому студиозусу. – К тому же повелительно наклонил.
- Склонил… - ввернул кто-то.
Группа похихикала.
Поминов выглядел несколько сбитым с толку.
- Так почему наклонение-то? – значительно более смиренным тоном поинтересовался он.
Тут уже настала моя очередь растеряться. Повелительное наклонение ещё как-то можно объяснить – человека действительно склоняют к некому действию. Наклоняют. А изъявительное – оно отчего наклонением называется?
Загнал-таки меня в тупик коварный Сашка!
Но всем известно: в тупиковой ситуации голова работает на диво быстро. Спасительный ответ высветился в ней, словно вспышка фонаря за окном летящего под тобою поезда.
- От того наклонение, - назидательно проговорил, невольно копируя интонации настоящего профессора Розенталя, - чтобы отличать от склонения!
И быстро добавил, пока оппонент мучительно склеивал в мозгу смысл этой словесной конструкции:
- Всё, Поминов, не мешайте учебному процессу!
И Сашка стух. Видно, перебил я своей мудрёной фразой какой-то хохмопровод в его голове. Как гранатой.
Но вот ведь что интересно! И лет много прошло, и жизни наши с Сашкой прихотливо виляли вслед за ними, – а я ведь так и не знаю ответа на заданный им вопрос.
И в самом деле: ну почему «наклонение»?
Tags: Я родился в СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments