Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

3 августа. Свершилось событие, по всему одно из замечательнейших в истории кампании сей! Соединились наши армии в Смоленске!
Точнее, 1-й армии корпуса начальник генерал Дохтуров с корпусом своим и гвардиею, двинутый форсированным маршем, прибыл в Смоленск ещё третьего дни, а на следующий после него подтянулась туда и вся армия Барклая. Ещё назавтра прискакал в город Багратион, опередивши свою армию, а теперь вот пришла и она, проделавши 750 вёрст трудного пути под постоянной угрозою окружения. Нет, воистину, описания восхищённого достоин подвиг сей! и Багратион проявил себя с лучшей стороны, показав искусство главнокомандующего умного и манёвренного.
Умно же поступил он, когда, не чинясь чином и заслугами, отдал себя в подчинение Барклаю-де-Толли. Насколько искренне сие – не знаю, ибо так ему поступить бы и надобно было: Барклай доверием государя облечён, да и как военный министр хотя и не в команде главный, но извещён о планах царя и вообще о состоянии армии нашей, резервов её и запасов воинских.
Как сказывают, обе армии в полном порядке находятся. Но на правом берегу Днепра, где Барклай стоит, настроение в войсках, говорят, скучное; на левом же берегу, у Багратиона, солдаты бодры, будто бы не отступали, а наступали все 750 вёрст.
Теперь время стало вопросом задаться, отчего же Наполеону, при всём подавляющем превосходстве сил его, так и не удалось ни разбить армии русские по отдельности, ни хотя бы сильно потрепать их, чем облегчить себе дальнейшие задачи. Напротив: по показаниям пленных судя, потрёпана оказалась его армия. И тут им, думается, верить можно, ибо не о подвигах своих рассказывают, а о неудачах и расстройствах.
Первое, что представляется очевидным и о чём писал я тут: расставление войск наших на границе. Первый удар Наполеона под Ковно в пустоту пришёлся; Барклай прикрывать пространства пустые Литвы грудью своею не стал и сдвинулся – к тому же в самом неудобном для французов направлении: в никуда. Логика требовала от него ухода в сторону Багратиона – на соединение сил; тогда бы Бонапарт получал зато возможность охватить их обоих. Либо же к Петербургу должен был отходить Барклай, оставя Багратиона судьбе его: тем бы он столицу закрывал. Однако ж русские пошли к Дриссе, отчего, думаю, Наполеон в первый раз в этой кампании плечами пожал. История, известно, строится из парадоксов; неумелый и при известных обстоятельствах даже преступный план Пфуля сыграл роль изумительную, вверив армию нашу слепой вере царя в прусского Фемистокла. Но ушли из ловушки сей вовремя, ушли, наконец, куда должно. Но Наполеон уже повис на Барклае, а север оказался закрыт корпусом Витгенштейна; да и повернуть на оного, имея 1-ю армию нашу на фланге, Бонапарт позволить себе не мог.
Второе же обстоятельство в том заключается, что Наполеон слишком долго сидел в Вильне, на мир надеясь, а потому упустил манёвр Барклая к Полоцку и Витебску. Мюрат, пылкий, как Багратион наш, бросался на арьергард армии Барклаевой, давши ей самой отойти из-под охвата. А когда сам Наполеон, сражения генерального ожидаючи и войски свои для того собирая, к полю сражения задуманного прибыл, наша армия к тому времени ушла уже. Да так чисто, что он её отыскивать вынужден был.
Третье обстоятельство – что то же самое Давуст проделал, и Багратиона упустил, сражения генерального день лишний ожидаючи. Тем самым нашим армиям соединиться далось.
За время то метаний сих, безрезультатными в итоге оказавшимися, Наполеон растратил за пять недель почти треть армии. Это только дезертирами, отставшими и больными, не говоря уже о необходимости гарнизоны оставлять на обширном пространстве от Риги до Брест-Литовска и от Ковно до Смоленска. Как в донесении Сен-Сира от 28 июля, перехваченном, видно, одна только 19-я дивизия корпуса его на одном только переходе потеряла отставшими 465 человек. Такое, конечно, не каждый раз происходит, иначе мы бы уже армии вражеской перед собою не имели – однако ж наряду с показаниями пленных красноречиво свидетельствует о трудностях французов в быстром движении их по чужой стране.
Точные цифры по войскам Наполеона привесть невозможно. Но известно, что вторжение было осуществлено в силе 439 тысяч человек. Из них 30 тысяч оставлено было против Витгенштейна, а 34 тысячи – против Тормасова. Оставалось немало ещё: под командованием Наполеона – близко 300 тысячей, да у короля Иеронима под 80 тысяч. Последние, однако, из рассуждения сего исключить можно: гоняясь за Багратионом самым безуспешным образом, они силы свои, можно сказать, из армии Большой вырвали.
И тогда получается, что хотя противу главных сил Наполеона Барклаевой армии всего близко 100 тысячей было, однако ж это не та сила, коей пренебречь можно. Значит, поймать её надобно; чего, как внятно уже, Барклай сделать не позволил. И таким образом на пути своём Наполеон ещё больше 100 тысячей оставил; и ныне у него, по расчётам моим, с лишком 200 тысяч в непосредственном боевом соприкосновении с нашими главными армиями осталось. А у них, после соединения их, около 145 тысяч должно быть. И получается, что силу такую Наполеон тем более игнорировать не может, а потому обречён либо мира скорейшего искать – с очевидною потерею всего приобретённого, - либо армии наши объединённые уничтожить стремиться. Первое исключаю я – не захочет император французский посмешищем для всего мира становиться, а Александр, после всех слов своих, уступок сделать не сможет, даже под давлением маменьки своей, вдовствующей императрицы. Следовательно, будет Бонапарт сражения генерального искать.
И в этих видах никак не надобно нашим ему в том помогать, ибо время на нас работает. Снабжение у французов уже плохое, далее будет только хуже становиться, ибо разорена уже Литва ими же. Надобно позиции устраивать вокруг Смоленска, подкрепления собирать, да больных в строй возвращать.
Во всём этом радует, что расчёты мои, в первые дни войны сделанные, верными оказались. Надеюсь, что и далее они оправдываться будут.
Боёв ныне опять не было; стычки две или три – на уровне 4-5 казаков. И то – в полосе обсервационного корпуса Винценгероде, коий собою, по сути ещё одну фланговую партию представляет, каковою Витгенштейн является.
Между тем, проявляются подробности новые боя под Клястицами. Выяснилось наверное, что храброму Кульневу действительно ноги оторвало: скончался он на руках солдат своих, чего свидетели явились. Увидев, что русский генерал упал, французские кирасиры бросились на него, но гусары смогли отбить тело командира. Сказывают, умирая, Яков Петрович сорвал с груди ордена. «Пускай враги не порадуются, - сказал он солдатам, - видя в охладевшем трупе моём не генерала русского, но простого воина, положившего живот свой за Отечество».
Рад я, что лживы оказались показания французские; но, к сожалению великому, подтвердилось и то, что Кульнев действительно сам в ловушку себя с авангардом своим отправил, приказа командира своего непосредственного, генерала Витгенштейна, не послушавши отнюдь не вступать в бой решительный до подхода главных сил корпуса. Он действительно очертя голову реку перешёл, что и закончилось печальным таким образом. Впрочем, генерал Кульнев и ранее такое же сотворял – и в кампании 1807 года, и на турецкой войне недавней.
Что же, останется он образцом генерала, особливо для войн нынешних, романтических, если то сказать можно. Но в войнах будущих, черты которых видим мы в кампании нынешней, уже не храбростию личной и атакою смелою судьбы сражений определяются, но массами войск большими и занятием положения стратегически выгодного. Суворов чрез Альпы отступал, хотя мог бы со славою и погибнуть после измены австрийской. Да, с храбростию войск наших ничто сравниться не может, и заслоны французские на перевалах и у Чёртова моста сбивали они с изумительными ея проявлениями. Однакое же успех похода сего именно умелым манёвром решён был, а он был, объективно судить если, всё же именно искусным выходом из боя невыгодного.
Да и аз, грешный, в пятом годе тако же маневрировать должен был, армию свою из-под сражения, с гарантиею для нас потерянного, выводить. Тем горжусь я, ибо сумел сотворить сие, из-под силков, самим Бонапартом расставленных, выходя; да вновь измена австрийская планы смешала, когда они столицу свою без боя сдали и француза на берег сей Дуная впустили.
Бог любит большие батальоны, сказывают, выразился однажды Бонапарт. Что же, он прав; дело Кульнева – тому подтверждение. Блестящая храбрость генерала сего не уберегла от разгрома войско его, а его – от гибели напрасной. Добавлю только в мысль эту ещё одно понятие ключевое – манёвр. Для Наполеона оное очевидно – он блестящий мастер манёвра, вот и не говорит о том. Но даже и большое войско французское, идя в лоб на позиции Кульнева, лоб бы свой расшибло о пушки его. Как оно и случилось с тою кавалериею, что напрямки в атаку шла. Успех же дела решил манёвр, коим Удинот войски свои под прикрытием леса по флангам развёл, по коим у русских и ударил.
Понятно: то дело – тактическое. Однако же и в стратегии те же принципы применяемы быть должны.
Вот только, по мысли моей, нескоро ещё генералы тако думать начнут. В отступлении искусном мало славы; потому Барклай, искусно стратегические позиции перед войною выбравший и не менее умно войска отводящий, хулам всеобщим подвергается. Зато Багратиона превозносят, хотя, как видно, столь же искусно отступает он; так ведь он вроде бы против воли своей то делает, как в письмах его то звучит постоянно; Барклая нагоняет он. Догнал ныне – что делать учнут? Опасаюсь: наступать пойдут. Тем паче что Наполеон вновь остановился, в Витебске на сей раз: явственно вновь сигнал Александру отправляет, дабы миром разрешить конфликт сей. Корпуса разбросаны его: есть соблазн разбить их поодиночке.
Только вот не верю я в успех положительный наступления того. Корпуса французские разбросаны – но что из того? Любое движение наше к ним противный от нужного результат даёт: узкою колонною надобно широко расположившуюся силу атаковать – что с неизбежностью заводит войски наши в окружение стратегическое. Как ни забавно сие, но в самом отступлении нашем обеспечено было стратегическое окружение французов: хоть и сильны они были так, что распирали сеть армий наших, однако же сеть та была, и находился Бонапарт внутри оной. Ежели бы чудом некаким обнаружилась у нас армия сильная возле Смоленска того же, коя бы фронт Наполеону запирала надёжно, - то вот и можно было бы армию французскую с флангов от тылов его отрезать и в мешок её посадить. Возможным же движением против любого корпуса его ныне в сеть сию уже русская армия голову засунет; надеюсь, хватит у Барклая сил противостоять давлению прежде всего храбрецов наших – ума-то понять гибельность движения сего у него есть…
Что же до дел здешних, то нонеча императора из Москвы встречали. Радость была большая в людях, однако не принимал никого.
Я же с энергиею стараюсь корпус формировать далее – именно не ополченческий, а боевой почти. Дела снабжения воинского движутся, однако с финансами препятствия некие образовались. И хотят люди жертвовать на дело общественное, но надобно сие порядочно делать, а чрез финансовый департамент наш с задержками то выходит. Потому сего дня писал я письма по этому вопросу прежде всего.
В одном Дмитрия Александровича Гурьева информировал, что экономической наш комитет внутреннего ополчения получил отношение господина действительного тайного советника Василия Степановича Попова, в коем он предоставляет в пользу настоящего вооружения получаемые им из Государственного казначейства в жалованье четыре тысячи и столовые деньги двенадцать тысяч, всего же шестнадцать тысяч рублей, и просил, дабы он приказать изволил, чтоб означенная оная сумма была отпускаема Экономическому комитету внутреннего ополчения. Вот ведь как устроено у нас! – министру финансов отписывать надобно, дабы собственные деньги жертвователя до назначения дошли.
Дабы со своей стороны облегчить дело сие, разработал положение об установлении порядка приёма пожертвований таковых на ополчение. Да с просьбою здешнему главнокомандующему генералу от инфантерии Вязмитинову о обвещении в столице, чтобы желающие делать пожертвования в пользу ополчения являлись всякой день с 10 часов утра в Экономической комитет, где они сами могут вписывать в книгу и представлять, что пожелают.
К митрополиту писал тако же, хоть и не по финансовому делу; но с просьбою содействовать вступлению в ополчение лиц духовного звания, токмо что в служение церковное непостриженным.
Устроительный комитет ополчения наш окончательно утвердился в доме барона Раля, что на Мойке.
Более пока ничего примечательного не было, да и писать устала уже рука; а никому ведь не доверишь сего...
Tags: 1812
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments