Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

19 августа.
Ну, что же… Вот оно и случилось. Утверждён и назначен я новым главнокомандующим русской армиею.
Думал, будет радость. А нет её. Холод в душе. И отупение.
И даже страх.
Нет, не тот подленький, человечий. Слава Богу, и опыты мои военные, и раны мои, на службе Отечеству понесённый залог тому, что не страшусь я смерти. Даже и желал бы ея именно что на поле брани принять. Никогда я от пуль не бегал, и не кланялся им.
Нет, другой страх тут. Вот: добился, чего хотел. Стремился к сему. Желал и готовился. Вёл журнал сей и для той цели, в том числе, чтобы разбирать ход войны сей и думать над тем, как поступил бы сам в ситуациях различных. Оно, конечно, со стороны, да postfactum судить легче, чем на поле. Там ведь не все движения неприятеля видишь, численности его не ведаешь, замыслы менее понятны, чем даже одну мину спустя после боя. Всё так. Но для того ведь и изучают военное искусство, чтобы узнавать ситуации типические и действовать в них наилучшим образом, сообразуясь с опытом историческим.
Так что правильно сие. А со дня нынешнего должен буду я уже сам воплощать мысли свои в движения воинские. Вот сего и боюсь. Удастся ли мне сие с успехом надлежащим? Смогу ли я хоть не победить – обмануть Наполеона? Получится ли замысел тот стратегический, что зрел все дни сии в голове и коий я даже журналу это не доверил, - получится ли воплотить в жизнь его, замысел сей великий, который Отечество наше на высоты небывалые возведёт и Царьград нам подарит?
Вот чего боюсь я – безмерности задачи моей…
Впрочем, по порядку.
О том, что с утра желает меня принять государь по известному вопросу, извещён я был князем Горчаковым, хотя и не лично. Потому я тоже адъютанта его не принял, сказался спящим.
СНОСКА ВНИЗУ СТРАНИЦЫ: Комаровский позднее рассказывал, как доложилось императору решение комиссии обо мне. «Однажды я был дежурным при государе на Каменном острове. Князь Горчаков, бывший ко мне всегда чрезвычайно хорошо расположен, приезжает с докладом к императору и говорит мне:
- Ах, любезный друг, какую я имею ужасную комиссию к государю! Я избран ходатаем от всего Комитета господ министров, чтобы просить его величество переменить главнокомандующего армиею и вместо Барклая назначить Кутузова. Ты знаешь, как государь жалует Барклая, и что сие — собственный выбор его величества.
Я с нетерпением ожидал, когда князь Горчаков выйдет из кабинета императора. Действительно, случай был редкий, чтобы какое-либо место, хотя составленное, впрочем, из первейших государственных чинов, — предложило государю нашему, противу воли его, переменить лицо, и какое же? — главнокомандующего армиею, тем более, что император, как известно было, не весьма благоволил тогда к генералу Кутузову.
Наконец, я увидел князя Горчакова, выходящего из кабинета государева; видно, что у них был продолжительный и жаркий разговор, ибо князь имел лицо, как пламя. Он мне сказал:
— Слава Богу, я успел. Нельзя не дивиться кротости и милосердию государя; представь себе, что я осмелился, наконец, сказать его величеству, что вся Россия желает назначения генерала Кутузова, что в отечественную войну приличнее быть настоящему русскому главнокомандующим».
Аудиенция у царя была назначена на 7 часов пополуночи; однако же, царь, по мнению моему, должен был усвоить, что это он теперь во мне нуждается, а не милость мне оказывает. Сие важно было в дальнейших видах моих на достижение полного деиноначалия над армиями и партикулярными чиновниками, без коего не собирался я ответственность за дело принимать на себя: не хочу повторения Аустерлица; а что такое может и должно было задумываться ангелом нашим, я нисколь не сомневался.
Посему отправился я с утра не к Александру, а отправился в церковь на молебен, сделав вид, что известия от Горчакова до меня не дошли.
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Слушал я после не без удовольствия, как беспокоился мальчишка наш царственный. Сие Комаровский рассказал Бутурлину – ну и до меня дошло. «Назначенный час пробил, а Кутузова нет. Проходит еще минут пять и более. Государь несколько раз спрашивает, приехал ли он? А Кутузова все еще нет. Рассылаются фельдъегеря во все концы города, чтобы отыскать его. Наконец получается сведение, что он в Казанском соборе слушает заказанный им молебен.
Кутузов приезжает. Государь принимает его в кабинете и остается с ним наедине около часа».
Вот как в общих чертах проходила аудиенция сия.
Походивши несколько по кабинету, царь обратился ко мне:
"Михайла Ларионович! Ведомо мне, что пользуетесь вы большой любовью у широких кругов населения здесь и в Москве. Мои превосходные чувства к вам также неизменны остаются".
Я поклонился. Прозвучало довольно двусмысленно: в неизменности чувств твоих, государь, я и не сомневался – вот превосходность их в какой стороне лежит? Впрочем, в этом тоже сомневаться не приходилось.
Меж тем, Александр продолжал, снова походивши, правда, перед тем по кабинету:
"Вы сами знаете, князь, что настроение здесь в отношении военного министра очень плохое: сильное озлобление против военно¬го министра, который, нужно сознаться, сам тому способствует своим нерешительным образом дейст¬вий и беспорядочностью, с которой ведёт своё дело. Не скрою также, что хотя здесь настроение и хуже, чем в Москве и провинции, но там тоже все весьма против министра настроены. Думаю, вы знаете л том, что ссора его с Багратионом до того усилилась и разрослась, что это уже угрожает самому существованию армии нашей".
Тут я прервал его довольно невежливо, но после прежнего обмена заверениями о ведении разговора откровенном, нашёл то разрешительным:
"Государь, только в общих чертах. Лишь по письмам Багратиона, кои тут в списках покуада ещё и не ходят, но по салонам пересказываются; я нахожу это весьма неправильным, ибо столь же доступны они становятся и шпионам французским".
"Что, и письмо его последнее известно?" – живо прервал меня государь.
"Нет, о том не ведаю, - отвечал я. – Но переписка его с Ростопчиным решительно известна; хотя и не представляю я, коим образом она из Москвы и из армии здесь в столице известна получается".
На самом деле оба мы знали, откуда известия сии приходят: от царских же порученцев при штабе главном армии. В частности, от генерала графа Шувалова. Совершенно верный выбор! В армии его уважают: храбрец и дельный командир; как я уже отмечал в этом журнале, всьма недурно провёл арьергардные бои в начале сей кампании, покуда не был взят с корпуса в императорскую свиту. И все, в общем, знают, что Шувалов после отъезда царя из армии остался при главной квартире в качестве глаза и уха его; но никому это не мешало, ему доверяли, через него же проводили "утечки", долженствующие достичь императора.
Разумеется, есть при армии и другие доглядчики; не исключено, что и Шувалов вовсе не главный из них, а как раз некая фигура прикрытия для подлинного доносчика (и я даже, кажется, догадываюсь, кто он); но правила игры необходимо соблюдать, и потому мы с царём молчаливо согласились, что подразумеваем именно его. Тем более что он и в действительности оказался в данной ситуации проводником до царя настроений генеральских, пряо приводящих к генеральскому бунту, чего, разумеется, допустить нельзя было никак.
Государь задумался. Потом решительно подошёл к секретеру своему и взял оттуда бумагу.
"Вот письмо графа Шувалова ко мне, - молвил он. – Прочтите и примите это доказательством полнейшем моей к вам доверенности".
Я поклонился. После сего прочёл буквально отчаянное письмо Шувалова к императору. Списка с него я, конечно, не взял, но на память взял его довольно близко:
«Если ваше величество не даст обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что все может быть потеряно безнадежно... Армия недовольна до того, что и солдат ропщет, армия не питает никакого доверия к начальнику, который ею командует... Генерал Барклай и князь Багратион очень плохо уживаются, последний справедливо недоволен. Грабеж производится с величайшей наглостью... Нужен другой начальник, один над обеими армиями, и нужно, чтобы ваше величество назначили его, не теряя ни минуты, иначе Россия погибла».
Практически это был ультиматум…
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ: Позднее довелось видеть мне и письмо Багратиона к Аракчееву, аккурат в день сей написанное. Не подлинник, конечно, список, так что за полную верность его ручаться не могу; но обороты речи князя Петра узнаются легко:
«Милостивый государь, граф Алексей Андреевич!
Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец, и писал; но ничто его не согласило. Я клянусь вам моей честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удержал с 15 тысячами более 35 часов и бил их, но он не хотел остаться и 14 часов. Это стыдно, и пятно армии нашей, а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря велика, — неправда; может быть, около 4 тысяч, не более, но и того нет; хотя бы и десять, как быть, война! Но зато неприятель потерял бездну...
Что стоило еще оставаться два дня? По крайней мере, они бы сами ушли, ибо не имели воды напоить людей и лошадей. Он дал слово мне, что не отступит, но вдруг прислал диспозицию, что он в ночь уходит. Таким образом воевать не можно, и мы можем неприятеля скоро привести в Москву.
Слух носится, что вы думаете о мире. Чтобы помириться, Боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений — мириться; вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир. Ежели уж так пошло — надо драться, пока Россия может и пока люди на ногах...
Надо командовать одному, а не двум. Ваш министр, может, хороший по министерству; но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества... Я, право, с ума схожу от досады; простите мне, что дерзко пишу. Видно, что тот не любит государя и желает его гибели нам всем, кто советует заключить мир и командовать армией министру. Итак, я пишу вам правду: готовьте ополчение. Ибо министр самым мастерским образом ведет в столицу за собой гостя. Большое подозрение подает всей армии господин флигель-адъютант Вольцоген. Он, говорят, более Наполеона, нежели наш, и он советует все министру. Я не токмо учтив против него, но повинуюсь как капрал, хотя и старее его. Это больно; но, любя моего благодетеля и государя, — повинуюсь. Только жаль государя, что вверяет таким славную армию. Вообразите, что нашей ретирадой мы потеряли людей от усталости и в госпиталях более 15 тысяч; а ежели бы наступали, того бы не было. Скажите, ради Бога, что наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся, и за что такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть...»
"Как видите, Махала Ларионович, промедление с назначением главнокомандующего далее нетерпимо", - проговорил государь, увидя, что я прочёл письмо Шувалова.
Ну, вот! Лжец, лжец и опять лжец! Мы же знаем, что собрание комитета ещё второго дня состоялось. И там меня выдвинули. Ты же, ангел наш, ещё два дни думал и ненависть свою ко мне душил, дабы уж не о делах ополчения переговорить, а прерогативы вручить мне важнейшие в тревожную минуту сию!
Меж тем, Александр продолжал:
"Комитет из лиц доверенных и разумных решил, что назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано: во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве. Более ответствующей всем этим качествам фигуры, чем вы, Михайла Ларионович, даже и не искалось или искалось формально, потому как заслуги ваши неоспоримы и велики весьма".
Хм, сведения верные ты получил, будто сам там был.
"Это прямо соответствовало моем мнению и желанию, - снова солгал Александр. – Потому… - он сделал паузу и едва не сглотнул, двинув кадыком, - я назначаю вас главнокомандующим армиями моими и рассчитываю на то, что вы оправдаете высочайшее доверие не моё даже, а всего многострадального Отечества нашего!"
Такой он во всём: ложь и пафос одновременно!
Очень хотелось мне напомнить ему 1802 год, когда он из-за повода ничтожного, по навету, не выслушав даже слов моих, оставил меня тогда со всех постов, заявив что утратил ко мне всякое доверие и как царь, и как дворянин. За последнее надобно было бы взывать на дуэль его, или же самому стреляться: нельзя же царя на дуэль вызвать! Но с чего бы мне стреляться из-за утраты ко мне доверия со стороны глупого избалованного мальчишки, у коего ещё ветры либеральные в голове гуляют, и который разумным советам разумных людей следовать не желает.
А ведь по-моему всё обернулось! И порядка больше не стало, и в управлении государственном хаос, а Сперанского всё равно пришлось отправить подальше. И любимчик его тогдашний Чарторыйский, из-за которого всё и произошло, - где он? Не в числе ли тайных врагов Отечества нашего обретается, только и дожидаючись, когда Наполеон восстановит чаемую им Польшу?
Впрочем, теперь неважно сие. Важно, что, хоть ненависти Александра и не преодолел – чего я, впрочем, нимало не тщился сделать, зная, что при нужде снова он ко мне обратится, как в 5-м году или в 11-м, - но волю злую сломал его. Не сам, но дела мои за себя говорят. Теперь одного хочу: пусть себе царствует; а полномочия императора я у него заберу. В римском духе, конечно, - как водителя войск, все в их пользу и гражданские управления осуществляя. В годину военную в стране один вождь военный и гражданский быть должен. Царь – политика государственная; политика военная и гражданская за мною будет. Или же откажусь.
По сему вопросу и развернулась битва между нами основная.
Экивоки и намёки, коими обрамлялся сей пункт главный, оставлю в стороне, хотя и немало удовольствия получил я, в сей игре участвуя, где нехитрые манёвры его заранее разгадывал, а далее подводил его к подтверждению того, чего мне нужно было.
Но смысл разговора нашего примерно таков:
"Значит ли это, что я обладаю полною вашей доверенностью, государь?"
"Да, полнейшей, но я должен знать о решениях ваших заранее".
"Непременно, но ведь курьер до Петербурга летит три-четыре дни, а обстановка меняется военная подчас весьма быстро. Могу и я действовать в таких случаях самостоятельно?"
"Разумеется".
"Но обладать при этом всею вашей доверенностью?"
"Да".
""То есть, как и при формировании ополчения здешнего, повелевать вашим именем?"
Тут он сильно замялся. Вопрос ключевой. Но что иначе ответить ему, глядя на опыты сбирания силы воинской в губернии сей? – сам он видел, сколь много вопросов разных с различными ведомствами, военными и партикулярными улаживать приходится.
"М-м… Да".
"Но ведь с апробацией успеть невозможно, значит, я буду действовать вашим именем без оной?"
"Но с докладом обязательным о том".
"О, да! Командующих в армии я могу передвигать на новые посты, смещать и назначать?"
Тут пошла у нас торговля. Страшно ему было полностью армию из рук своих упускать, потому навязал он мне всё же Беннигсена в качестве начальника штаба. Тут я возразить не мог, лица не теряв: формально он генерал заслуженный, а личное моё предопасение его роли играть не может.
Впрочем, и выбирать ведь особо не из кого.
И соглядатаев своих он также не дал тронуть. Тоже тут битва меж нами велась упоительная, я большое удовольствие получил, выявив по ходу разговора ещё пару доносителей его.
Но если исключить эту деталь, в остальном добился того, чего хотел: единоначалие моё олное; военных и партикулярных ведомств касающееся, а также ополчений, гарнизонных и вспомогательных войск.
Даже не думал, что месть – за Аустерлиц, только за него! – столь сладка бывает! Каюсь, некоторое честолюбие даже взыграло: надо же, царём русским управляю я! Даже Светлейший, фаворит и даже вроде бы тайный муж Императрицы нашей великой того удовольствия не имел. А я вот, получается, при всей ненависти царя, выше фаворита стал! Боже, что история позднее скажет! какими такими чарами опутал Кутузов государя, коли и Аракчеев любимый его столько власти не имеет?
Ещё одним важным пунктом договорённостей наших было то, - и тут государь был твёрд и требователен – что полномочия мои никоим образом не простираются до того, чтобы вступил я с Наполеоном в переговоры о мире. Все полномочия, каких хочу, - но кроме этого.
Требование законное, хотя и впечатлила меня та категоричность, с коею высказано было. Я, разумеется, твёрдо пообещал сие; но признать надобно, что неким мыслям моим оно противоречит. Ведь результатом войны всё равно является мир. Важно – какой. Ежели упорство Александра приведёт к тому, что получим мы не мир, нам выгодный, а длительную разорительную войну до уничтожения Наполеона, то, боюсь не правильно то будет по отношению к Отечеству нашему. Наполеон враг сейчас; есть враги вечные. Разбить Наполеона и дать ему мир почётный, чтобы заняться ими, - вот цель мира для войны сей. Упорство императора тут несколько… Нас самих оно ограничивает, вот что скажу.
Впрочем, до этого далеко ещё. Надобно сперва Наполеона побить, да так, чтобы на мир, нами продиктованный, решился он, и его почётным считал. Время ещё есть для тго.
Далее – детали. Когда выезжать, как документы потребные выписать и проч.
Единственно, что в конце проглянуло в нём нечто… нечто из души смятенной. Он притронулся к плечу моему и спросил:
"Михайла Ларионович, но точно ли вы Бонапарта побьёте?"
"Побью, - уверил я его твёрдо. – Или обхитрю. В любом случае обещаю вам, что будет он у меня конину жрать, как турок под Слободзеей!"
Он долго смотрел мне в глаза затем явственно перевёл дух.
И тут же снова надел маску свою, столь мне ненавистную:
"Ну что же, тогда повелеваю вам, князь, выехать к армиям моим и принять командование ими во славу Отечества и трона нашего".
Что ж, тут поклонился я. Но каверзу задумал. Уже в приёмную выйдя, сделал вид, что вспомнил и вернулся со словами: «Mon maitre, je n’ai pas un sou d’argent».
Оно и вправду: Катинька привыкла жить на широкую ногу, а ведь доходи с Горошек наших в этом году уж не поступят из-за действий воинских. Да ведь и за унижение 1805 года отблагодарить надобно было.
Александр, надо сказать, фамильярность сию выдержал мою: сделал вид, что готов с доброю душою войти в нужды мои и тут же пожаловал 10 тысяч рублей. А поскольку надобно было договорённости наши закрепить во мнении общественном – при то, что не мог я оглашать их открыто, то сыграл я сцену, долженствующую дать понять обществу, сколь доверены мы теперь с государем. Выйдя от него, поведал я графу Комаровскому, что был в тот день дежурными офицером при императоре: «Дело решено, я назначен главнокомандующим армиями, но, затворяя дверь кабинета, я вспомнил, что у меня ни полушки нет денег на дорогу. Я воротился и сказал о том. И государь пожаловал мне 10 тысяч рублей. Сколь счастлив я преданно служить таковому монарху!»
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Уж после узнал я, что Александр попытался отнять впечатление то. Тому же Комаровскому сразу же объявил он: «Не я, не я, а публика хотела его назначения, я его назначил. Что касается меня, то я умываю руки».
Ну, чего-то подобного от него и следовало ожидать. Но это уже ничего не меняет.
И всё же странный человек он. Как можно управлять такой страной как наша, держа на сердце идею, о которой проговорился однажды: говоря о русских вообще, он сказал, что каждый из них либо мошенник, либо дурак.
Теперь о делах военных.
Была сего дни битва из крупных самых в войну сию – при Лубине, во время отступлений армий наших. Не чаю, успею ли передать всё, потому изложу сперва кратко.
Началось всё с того, что при отступлении от Смоленска расчёт движения левой колонны Тучкова 1-го был сделан ошибочно: допускали, что к утру вся колонна вытянется по дороге и уйдёт из-под города; но этого не могло случиться, так как в колонне было три пехотных и один кавалерийский корпус, что в глубину должно было составить около 40 вёрст.
Поэтому к утру, когда французские войска уже выходили из предместья, 2-й корпус Багговута, назначенный следовать в хвосте колонны, ещё не трогался с места в ожидании, когда очистится дорога. Тогда его двинули небольшими частями через лес, по бездорожью, где он сбился с направления и, проплутав несколько часов, на рассвете очутился у д. Гедеоновой, всего в полутора верстах от Петербургского предместья.
Необходимо было часа три-четыре, чтобы привести корпус в порядок, и на это время во что бы то ни стало удерживать д. Гедеонову. Барклай-де-Толли, по счастью, бывший при 2-м корпусе, возложил оборону д. Гедеоновой на принца Евгения Вюртембергского (3 пехотных и один кавалерийский полк и четыре орудия), выбившего из неё передовые французские войска.
В итоге Тучков 3-ий, выполняя предписание Барклая-де-Толли об отступлении через Бредихино, увидел, что русские войска не успевают выполнить маневр и могут быть отрезаны Наполеоном от 2-ой армии Багратиона, которая вышла в путь гораздо ранее. Тогда распорядительный генерал сей принял решение не идти на Бредихино, а занять позицию между Лубино и Валутиной Горой на возвышении и речки Строгани. Казаки были отправлены в разъезды.
В 11 часов пополуночи завязалась перестрелка с отрядами неприятеля. Она становилась всё сильнее с подходами частей Нея от Гедеонова. Ней открыл пушечную стрельбу и атаковал кавалерией нашу артиллерию. Тем не менее русский слабый в сравнении с ним отряд держался до 3 часов пополудни. После этого Тучков 3-ий отошел за Строгань и разобрал мост через неё.
В 3 часа пополудни Барклай-де-Толли послал на помощь Тучкову 3-му корпус Коновницина, а 1-й кавалерийский корпус графа Орлова-Денисова - к Заболотью на наш левый фланг, чтобы отразить предполагаемые атаки Мюрата и Жюно.
На Московской дороге тем временем Тучков 3-ий вёл упорный бой с Неем. Благодаря артиллерии нашей противник был постоянно опрокидываем.
К четырём часам пополудни за р. Страганью у Тучкова 3-го успело собраться около 8 тысяч человек с 16 орудиями, но положение его было тяжёлым: с фронта ему угрожали атакой 20-тысячные войска Нея, а с левого фланга — охватом 12 пехотных и кавалерийских полков Мюрата и Жюно. В особенности же было опасно обходное движение 14 тысяч Жюно, уже переправившихся через Днепр и стоявших у дер. Тебеньковой.
Граф Орлов-Денисов поставил свой корпус на высотах так, чтобы неприятель не мог понять, сколько тут стоит войск. Он приказал спешиться кавалеристам и выстроил их в несколько линий. На правый фланг Орлов-Денисов поставил 4 орудия, левый фланг обеспечивали казаки и 2 гусарских эскадрона.
Когда из кустарника показались 2 полка пехоты, завязалась перестрелка. Орлов-Денисов приказал отходить 1-ой линии на место 2-ой, 2-ой на место – 3-ей и т.д. Когда неприятель решил, что русские отступают и втянулся в преследование, граф дал приказ атаковать 1-ой линии, затем 2-ой и т.д. В результате пехота французская была опрокинута и изрублена полностью. А 1-я и 2-я линии, ободрённые своей удачею, налетели на неприятельскую кавалерию, которая выходила из кустарника строиться, и опрокинула и её тоже. Затем все линии были отозваны назад на свои позиции. Так продолжалось около двух часов.
Между тем конница Мюрата обошла русские войска и ударила по левому флангу. Граф Орлов-Денисов приказал завернуть левое крыло, сократив линию наших позиций, что дало возможность составить дополнительный резерв.
Затем к графу Орлов-Денисову подошло подкрепление: 12 орудий и 2 пехотных полка. Один из пехотных полков поставили в каре в центре русских позиций, а второй - на пригорке на правом фланге, куда поставили и 12 пришедших орудий.
Мюрат, не справляясь один, посылал за Жюно, просил помощи. Но Жюно, который только что переправился, отказался двинуться с позиций. Если бы Жюно двинулся вперед, то Тучков должен был бы отступить; но он, невзирая на просьбы Мюрата поддержать его, отговаривался неполучением приказаний.
К тому времени Багговут и Корф, которые шли от Смоленска через Пореченскую дорогу, усилили правое крыло русских. Кроме того, и Барклай постоянно укреплял правое крыло русских другими пехотными полками, подходивших от Бредихина.
Весь оставшийся день Мюрат и Ней продолжали атаковать наши позиции в плоть до 9 часов пополудни. Но Орлов-Денисов своими искусными действиями отразил все попытки Мюрата дебушировать из леса в обход левого фланга Тучкова. Начался упорный фронтальный бой. В 17 часов Ней, получив в подкрепление дивизию Гюденя из корпуса Даву, четырьмя дивизиями повел атаку, но был отбит.
К этому времени прибыли на поле сражения Барклай и направленные им туда же полки 3-го пехотного корпуса. В 18 часов последовала вторая атака французов на центр и правый фланг Тучкова, которая была также отбита. Через час, когда уже начали выходить на Московскую дорогу войска Багговута и Корфа, французы повели третью атаку, кончившуюся для них так же неудачно, как и две первые.
Наконец в 21 час французы в четвертый раз сделали последнее отчаянное усилие захватить нашу позицию. Атака эта была ведена дивизией Гюденя под начальством Жерара. Тучков 3-й бросился навстречу в штыки, но был опрокинут и сам, исколотый штыками, взят в плен. Гюден же был убит.
Дальнейшее наступление французов остановлено генералом Олсуфьевым с Рязанским и Брестскими полками. Это был последний акт кровопролитного боя у Лубина, стоившего нам 5–6 тысяч человек, а французам — около 9 тысяч. Потери были велики, но цель достигнута: к ночи все войска левой колонны вышли на Московскую дорогу.
Как показали пленные, известие о сражении при Валутиной горе произвело на французов чрезвычайно дурное впечатление. Никто не думал, чтобы русские, тотчас после потери Смоленска, решились сопротивляться.
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments