Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

26 августа. Я по-прежнему на пути в Вышний Волочок.
Еду и размышляю о том, что делать мне далее.
Смоленск. Да, сдача Смоленска сильно меняет картину войны. Об том думал я уже: в видах политических Наполеону следовало остановиться в Вильне. В видах стратегических сего делать было нельзя. Наполеон должен был выбрать одно из двух: либо разбитие армий русских и диктование воли своей Российскому Императору, либо достижение Вильны даже демонстративное стояние в ней с посыланием сигналов мира. Император французский выбрал средний путь, во всех смыслах наиболее убыточный для него: он не добивался победы над армиями, не имея преследовать их торопливее, нежели они отходят, чем решить судьбу войны отрезанием армий неприятеля от магазинов и резервов их; он не добивался мира, продолжая преследовать русских вместо того чтобы, показав силу, отвести войски свои назад и тем показать готовность свою к миру.
Далее, как по всему поведению Бонапартову видно, он постоянно метался меж этими двумя линиями политическими. Хотя даже не так. Он постоянно имел в виду наиболее выигрышную стратегию: уничтожить армию русскую в сражении и тем поставить на колени и Петербург. Это было правильно, или правильно было бы – ежели б он сумел настигнуть и разбить армии русские. Сего содеять не сумел он – за что Барклая ещё вознесёт благодарное Отечество, - а посему всё делал вид, будто играет в войну, изображя как бы, что воюет не всерьёз, рассчитывая на восстановление добрых отношений между императорами.
Но игра сия видна была; любому грамотному офицеру очевидно было, что Наполеон не по своей воле выпускает и выпускает армии русские, а потому, что не может поймать их. И получается, что он-то, возможно, и пытался дать понять, что всего лишь играет в войну, - а только она не была игрою ни с точки политической, ни стратегической же.
В войну вообще играть нельзя. Не петушиный бой, чай, грудь в грудь не наскакивают; тем же образом не коты право своё мявом громким обосновывают. Война есть действие насильственное; тем забавнее и глупее, когда насилием лишь демонстрация предъявляется.
По всему сему вижу я, что Наполеон не хотел войны сей, что в немалом виде Александр её спровоцировал, излишне горячо своих целей добиваючись и в то же время столь явно отвращение к Наполеону показывая. Однако же провокация не есть война ещё – это как раз тот уровень демонстраций, когда они роль свою играют, когда, образ тот же используя, коты ещё в мяве своём препираются. Но как один из них лапою с когтями отверзтыми другого по морде махнул – тут уже демонстрации кончились.
Тако же и с Бонапартом: что бы ни говорилось далее про ситуацию предвоенную и о том, кто её таковою предвоенною сделать споспешествовал более – виновен тот, кто первым действия военные развязал. Сиречь, Наполеон.
Но коли уж ввязался в войну он – далее с нею шутить не можно ему было. Война не игрушка; война есть достижение политических целей насилием; отсюда – должны быть те политические цели, ради которых уместно применение насилия.
Вот этих политических целей я у Наполеона не вижу. Принуждение России к континентальной блокаде? – гиль. Восстановление Польши? – смешно, ежели ценою разрыва Франции с Россиею. Отнятие областей? – каких? Не вижу!
Не вижу. Смысла в войне сей не вижу.
И пользы. Нет пользы Франции даже в победе над Россиею. Далеки они слишком, и разны слишком. Разве снимет Александр пошлины великие для товаров роскоши французских – так для того ли миллионную Большую армию собирать и города русские огню предавать?
Несоразмерны цели средствам.
Равномерно и России пользы от победы над Франциею никакой. Нет! – ноне, когда сапог французский землю нашу топчет, победа над неприятелем – долг священный. Русские – это тебе не австрияки или итальянцы. Русские добры и даже излишне раболепны с чужаками: по той причине, что в глубине души жизнь свою и веру правильнее прочих почитают, а потому сие высокомнение своё о себе тщатся другим передать, от чего закономерным образом непроизвольно пред ними заискивать начинают. Странны парадоксы сии – но они есть.
Но тем жесточее мщение русского за разочарование своё! Егда он на уступки известные пошёл в самомнении своём, отдав иностранцу известную дань преклонения перед достоинствами его, а тот – как часто в уму европейском происходит - сие преклонение за чистую монету приемлет и русского за то в варвары определяет, с коим, как с индейцем американским обращаться дозволено, - вот тут русский и начинает гневаться. А в гневе жесток он, удержу не знает. Покуда обманувший его в ноги не повалится, кровью изошедши, - не пожалеет.
Вот и сейчас так. Даже ежели не прогоню я Наполеона – не будет у него места в Отечестве нашем. Многие услужить ему захотят, в то верю, да про то и знаю: известны уже гласные городские, да и священники, что пришельцу служить взялись, а иные так и с тщанием величайшим. Однако же в почве народной принято владычество иностранное быть не сможет – всё от того же величия русского, кое и в мужике последнем корнями стоит. Да, скажет корень сей: приходи любой, да и правь нами, пожалуй; вот только стань православным и стань русским – тогда признаем тебя. Немало полезного Лжедмитрий первый содеял, ещё больше содеять хотел – ан одного только сомнения, ловко запущенного, в том, что не православный он , хватило для растерзания оного на площади Красной. А ведь невдале от нас сие происходило – всего-то двести лет назад. Для рода дворянского древнего, хотя бы вот и моего, - одинако, будто вчера случилось сие.
К тому сие, что сказать хотел: при самой блестящей победе Наполеоновой ничего инакового с Россиею сделать не сможет он, нежели она сама сделать не согласится. Посему не верю я и в идеалы его Вольтеровы и Руссовы (ежели и сохраняются оные у властителей такого уровня, во что не верю я также) в применении его к народу нашему. Хоть и объяви он об отмене крепости крестьянской – немногие захотят уйти из неё. Сейчас дети они за отцом добрым – или не добрым, как уж сложится, - многие ли захотят в мир вне общины своей выйти? От барщины и оброка освободиться – то, согласен, подвинет мужика нашего хоть и на революцию сродни санкюлотской; да только сразу после того пойдёт он себе хозяина нового искать, ибо сам собою владеть не привык, не умеет и не хочет.
Разве что станет Россия ассоциациею свободных общин деревенских – вот amusement посмотреть было бы. Впрочем, думаю, Наполеон до такой реформы не отважится; да и крепости отменять не будет: ему мир с Александром нужен, а не пугачёвщина новая. Мужик-то ведь не разбирает, кого бить и грабить; но иностранца уж приветит в этом смысле в первую очередь.
В общем, половинчатая позиция Наполеона на сей раз подвела его. Ему следовало бы остаться в Вильне. Там ещё надежда на мир была. Дескать, провёл туше, встаю обратно в позицию, протягиваю руку дружбы, ибо не насмерть бьюсь, а удовлетворения лишь ищу. Его достиг, теперь станем друзьями! Именно потому собственно политически его цель была достигнута там: Россия получила от него взбучку, на сражение она не решилась; значит, с точки зрения французского императора должно казаться было, что ей указано на подобающее место. Теперь, собственно, надо её прощать и с ней договариваться.
Дальнейшее продвижение вглубь собственно русских земель ничего к этому результату не добавляет, но только оскорбляет и унижает русских, делая тем самым надежды на мир совсем призрачными. Все войны заканчиваются миром, и если он хочет добиться какого-либо результата в этой войне, ему когда-нибудь всё равно надо останавливаться. Ведь в ином случае альтернатива у него одна – добиваться вооружённой рукой смены русского правительства, оккупации, полного контроля над новой русской властью, на что у него со всей очевидность нет ни сил, ни политических возможностей.
Но раз он пошел дальше, то это объясняется только одним очевидным обстоятельством: он не достиг своей политической цели. Он не принудил Россию к прекращению сопротивления, не склонил к переговорам о мире. То же у него получилось в Египте.
Но выполнил бы Наполеон политическую задачу, даже заменив царя на своего ставленника? Нет. В Испании он это сделал, поменял короля на своего брата – и что? Пока по Испании бродит армия англичан и есть движение гверильясов, власть его над этой страною призрачна.
Итак, Наполеон - гениальный генерал, но совершенно никудышний политик. Собственно, потому в Европе и признают его силу, но не признают его самого. И едва он ослабит вожжи, против него снова будет создана коалиция и снова будет начата война. И всё по той же причине: он не умеет вовремя остановиться.
У нас армии англичан нет. Но у нас есть своя армия; и она пока сохранена. И получилось, что изящный выпад его оказался выпадом с пустоту: противник не дал себя заколоть. Как его принудить к признанию твоей победы? Делать ещё выпад за выпадом, покуда не удастся его всерьёз задеть.
И, похоже, Бонапарт сам понял это. Продолжая картинку сию, он в лице фехтовальщика должен загнать соперника на порог его дома. Тем он выполнит задачу свою: или принудить его, наконец, драться, имея все надежды победить его, или же войдёт в дом его, чем опять-таки принудит признать победу свою.
Потому, собственно, он и погнался за Барклаем снова. То есть он понимает ситуацию вполне, только выводы делает неправильные. Он справедливо хочет уничтожить русскую армию, чтобы принудить Петербург к миру на своих условиях. Так что теперь на мир у Наполеона одна надежда – взять одну из столиц. Именно потому он не стал задерживаться в Смоленске и именно потому с такою отчаянностью давит на арьергард наш. Пролистал назад журнал сей: редко когда более, нежели стычки арьергардные, отмечал. А теперь? Это ж каждый день, почитай, регулярный бой происходит.
Барклай правильно делает, что армию бережёт. Иное дело, что он имеет в виду только военные аспекты проблемы – наших сил пока мало. А мне надо иметь в виду ещё и аспекты политические – армию важно сберечь не как одну лишь военную силу, но и как гарантию непобедимости России.
Но что дальше делать? Война манёвренная, стоит где-либо остановиться, как Наполеон тут же пойдет в обход. Значит, и мне надо от него уворачиваться, не давая обходить себя. Ибо всего очевиднее главная моя задача – сохранять армию, поелику возможно. Дать бой, получить риск разгрома, потерять армию – все, тем самым помочь Наполеону выполнить его политическую задачу. Зачем это надо?
Итак, стратегический замысел ясен – гонять Наполеона за собой, не давая ему возможности разбить нашу армию. Но до какого рубежа отходить? Очевидно, до того, где силы его и наши по меньшей мере сравняются. Когда станет возможно остановить его, не рискуя потерять всё в одном сражении, как при Аустерлице.
Об этом тоже размышлял уже я. И равенства сил достижение примерно рассчитывал я. Где-то здесь оно должно быть – возле Вязьмы или Гжатска. А дальше надо добиться перевеса в силах: каким-то образом задержать армию французов, дождавшись, покуда подойдут обещанные Ростопчиным резервы. Хотя бы и ополченцы, пусть не способные атаковать современную армию, но могущие придать массы войску нашему – а значит, и остойчивости.
Но должно быть ещё одно обязательное условие выполнено – на этом рубеже условного равенства сторон должна иметься хотя бы одна пригодная для обороны позиция, не дающая Наполеону возможности нас обойти, отделавшись брошенным в горнило сражения сравнительно небольшим корпусом.
И ещё одно учесть надобно. Оперативное направление дальнейшего наступления своего Наполеон избрал снова наиболее плохое из возможных – Москву. Она ничего ему не даёт в военном смысле и крайне вредна в политическом. Он, конечно, рассчитывает, что если заберёт вторую столицу, то тем самым облегчит себе дорогу к нужному ему миру. Политический глупец! – кто ж из русских простит ему потерю Москвы? Если он Москву заберёт, то не решит этим своей политической задачи, как не решил её со взятием Вильны или Смоленска, а лишь озлобит русское общество против себя.
С военной же точки зрения взятие Москвы – полная гиль! Она всосет в себя армию Наполеона, как губка, а двинуться он из неё никуда не сможет. Предположим, я не удерживаю Москву, и отхожу на юг, к Туле. Что он сможет предпринять? Пойдет за мной, оставив в Москве гарнизон? Кто-то окажется слишком слаб – или армия преследования или оставленный гарнизон. Пойдёт на Петербург? Не пойдёт, по тем же причинам, почему не пошёл туда из Смоленска: армия русская будет висеть у него на загривке, и само наступление его превратится в вид отступления неизбежно.
Оставит большой заслон против меня? Так на таких растянутых линиях коммуникаций противника я его окружу и уничтожу. Более того: у меня будет полная возможность вернуться обратно к тому же Смоленску и отрезать Наполеона в Москве, как я отрезал Ахмед-пашу в Слободзее. Едва я сделаю движение на этом направлении, он побежит назад, как заяц. Вот и получается, что генерал-то он хороший, а вот как главнокомандующий – дрянь и мальчишка. Он уже загнал свою армию в ловушку. Но сейчас из неё выход есть, хотя уже не по рублю, как вход, а по два. Из Москвы же у него выхода не будет, иначе как бежать от меня, как нерадивый школьник от учителя с розгою.
Что-то я далеко мыслию забежал вперёд. Ничего не решено ещё; вполне может быть, что устрою я Бонапарту свои Канны. Есть мысль такая, вот только позицию надобно отыскать соответствующую.
Тем временем пришла весть, добрые надежды внушающая: в Можайск продолжают спешно стягиваться формирования Милорадовича. Правда, на «вторую стену» они не годятся: всего 7 пехотных полков, 3 рекрутных батальона и 16 артиллерийских рот; даже и на корпус не набирается. Но там ещё Лобанов-Ростовский что-то ведёт, да Ростопчин с силою московскою. Пусть не 100 тысяч, меньше, но не сильно намного: не может же московский военный губернатор всё сочинить, о чём вещает столь горячо? Ведь такими вещами не шутят…
Докладывают с театра действий военных.
Привожу рапорт Барклая императору от сего дня:
«По отправлении от 9 Августа всеподданнейшего рапорта моего, получено известие, что неприятель, переправя все силы свои под Смоленском на правый берег Днепра, отправил часть 4 корпуса, под командою Вице-Короля Итальянского к Духовщине; а с прочими следует за вверенною мне армиею. Арьергард ее 9 числа принужден был отступить до самой переправы через Днепр у Соловьева. Первая армия, выступив 9 числа ввечеру, взяла 10 числа по утру позицию у села Усвят, на правом берегу реки Ужи, усилив арьергард, под командою Генерала от Кавалерии Платова, с приказанием удерживать неприятеля по всей возможности. 11 числа сделана некоторая перемена в позиции; а вторая армия выступив из-под Дорогобужа, стала на левом фланге первой армии, оставя сильный отряд конницы и пехоты у Дорогобужа на правом берегу Днепра, под командою Генерал-Майора Неверовского. Между тем оба арьергарда соединясь, удерживали неприятеля на каждом шагу, и не прежде как 11 числа ввечеру отступили к Усвяту. Неприятель, приближаясь к позиции, делал рекогносцирование, и старался левый фланг обойти, а между тем и со стороны Духовщины придвинулся к Дорогобужу, так что Князь Багратион опасался быть отрезанным от Ельнинской дороги, по коей ему надлежало в случае неудачи отступить. Ночью между 11 и 12 чисел отступили обе армии к Дорогобужу. Второй корпус занял пост на правом берегу Днепра; а Генерал-Майор Неверовский соединился со второю армиею. Но как тут позиция никакой выгоды не представляла, неприятель же всеми силами арьергард наш теснил, так что его надобно было подкрепить; то обе армии отступили тремя колоннами по Вяземской дороге. 13 числа второй корпус стал в Кокушкине, 3, 4, 5, и 6 в Чоботове, а вторая армия в Божане. Арьергард первой армии оставался аванпостами своими в 2 верстах от Дорогобужа до 9 часов пополудни, и неприятель беспокоил его только канонадою, а ночью он отступил на 15 верст от города. 14 числа второй корпус прибыл в Афанасьево, и прочие части 1 армии в Семлево, вторая же армия в Лужки; авангард остался на том месте, где и накануне был. В сем положении обе армии будут выжидать движений неприятельских. Отряд Генерал-Адъютанта Барона Винценгероде теперь расположен между Духовщины и Белаго в Пречистой. На прямой дороге от Вязьмы до Духовщины расположен Генерал-Майор Краснов с 3 казачьими полками, имея себе, на подкрепление отряд регулярных войск, под командою Генерал-Майора Шевича. Им обоим велено иметь связи с Генерал-Адъютантом Бароном Винценгероде».
По совершении ночного перехода армии встали у селениий Афа¬насьево, Семлёво (здесь же и глав¬ная квартира) и Лужки. Арьергард Платова по-прежнему занимает Славково, имея впереди заставу.


По донесению Барклаеву царю судя, он всё же принял решение дать генеральное сражение у Вязьмы: «Кажется, теперь настала минута, где война можетъ принять благоприятный вид; нeпpиятeль слабеет на каждом шагу, по мере того, как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска подкрепляются резервом Милорадовича. Теперь мое намерение поставить у этого города в пози¬ции 20 или 25.000 и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удержать превосходнаго неприятеля, чтобы с большей уверенностью можно было действовать наступательно».
Ничего не понял я из этого намерения. Оставить заслон, а самому перейти в наступление? Против кого, позвольте спросить? Против каких из корпусов неприятельских? По каким дорогам? Купно или раздельно?
Нет, что-то крутит Барклай, ей-Богу! Эвон как обосновал план свой – темно, да ещё и туманно: «Доселе мы достигли цели, не теряя его из вида. Мы его удерживали на каждом шагу и, вероятно, этим заставим его разделить свои силы. Итакъ, вот минута, где наше наступление должно начаться».
Нет, совсем в отчаянность пришёл Михайла Богданович, коли такие бумаги уже царю шлёт!
Да к тому же из намерения сего ничего и не вышло. Поставив армии на дневку, Барклай, однако, забыл усилить должным образом арьергард Платова. Более того: даже не дал последнему точной и определённой инструкции, где и до какого времени держаться. Это уже явная оплошность штаба его.
В результате Платов, ничего о дневке армии – не говоря уже о предстоящем наступлении - не зная, отправил утром отряд барона Розена от Славково к реке Осьме, а своих казаков начал переводить на место войск Розена в Славково. Но подошед к Осьме, Розен узнал, что Семлёво ещё занято частями 1-й армии, и посему остался у селения Рыбки и только после полудня перешел в село Беломирское.
Платов же часть казаков уже имел у Славкова, 3 сотни стояло у Болдина, а часть ведетов своих оставил на правом берегу Осьмы близ Дорогобужа.
Французы сим беспорядком нашим воспользовались. Оттеснив казачьи посты, Мюрат с кавалериею своею стремительно упал на 3 сотни казаков у Болдина, лего опрокинул их, быстро достиг Славкова и вЗ часа пополудни обрушился на Платова. Не имея сил довольно сдерживать массы французской кавалерии, казаки отошли – если не сказать отбежали - от Славкова и лишь через 8 вёрст сумел зацепиться за позицию. Впрочем, следовало ожидать, что сие не надолго, чего Платов и сам ожидал; посему он предупредил Барклая, что не ручается за то, что не принесёт французов на своих плечах в Семлёво.
Дневка была свёрнута, вся армия в срочном порядке вынуждена была оставить Семлёва и уходить к Вязьме.
Не снимая полностью вины с Платова за сей прискорбный инцидент, отмечу всё же, что в армиях добрых арьергардом принято некаким образом руководить; здесь же, по донесениям видя, штаб 1-й армии явственным образом устранился от деятельности сей. Платов, не имея указаний, командует, по сути, сам собою, а штаб армии то ли вовсю интригует против собственного командующего, подставляя его, то ли сам разложился не менее казаков, коих в том обвиняет.
Что ж, во всяком случае не подниму и Ермолова в начальники штаба своего.
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Князь Пётр же по таковому поводу снова впал в бешенство и писал к Барклаю едва ли не с угрозами: «Желание мое сходственно с вашим, иметь ту единственную цель защищать государство и прежде всего спасти Москву, но не могу утаить, что наше отступление к Дорогобужу уже все привело в волнение, что нас винят единогласно, и когда узнают, что мы приближаемся к Вязьме, вся Москва поднимется против нас». И далее: «Позиция в Вязьме хоть и не хороша, но может всегда служить к соединению наших сил, и теперь дело наше не состоит в томъ, чтобы искать позиции, но, собравши со всех сторон все наши способы, мы будемъ иметь равное число войск с неприятелем, но можем против него тем смелее действовать, что мы ему гораздо превосходнее духом и единодушием».
Да, особливо последнее…
К Ростопчину же Багратион и вовсе пишет демонстрационно панически: «Вообразите, какая досада, я просил убедительно министра, чтобы дневать здесь, дабы отдохнуть людям, он и дал слово, a сию минуту прислал сказать, что Платов отступает, и его армия тотчас наступает к Вязьме. Я вас уверяю, приведет к вам Барклай армии через 6 дней. Милорадович не успеет соединиться с нами в Вязьме, ему 7 маршей, а мы завтра в Вязьме, а неприятель за нами один марш».
Ох, не дал бы Барклай сражения генерального от отчаяния! Как бы не пришлось осколки армии собирать…
Subscribe

  • Русские среди славян

    3.3. Но и их – встраивали! Уже известный нам Торольв из "Саги об Эгиле" – не совсем "транзитник". Он – сборщик дани от имени своего конунга. Но…

  • Русские среди славян

    3.2. Как налаживаются контакты… Конечно, команда среднего норманнского корабля была в состоянии захватить любую местную деревеньку, а то и городище.…

  • Русские среди славян

    А с будущей челядью как быть? Нет, безусловно, за девками с парнями, положим, поохотиться можно. И даже с успехом. Если неожиданно и изгоном.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments