Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Category:

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

29 августа. Ну, вот… Свершилось!
Прибыл я к армиям!
Выехали из Зубцова почти что в ночь. Дождь прекратился, так что ехали побыстрее, нежели вчера, и уже за час до полудня были в виду Гжатска.
Погода, впрочем, оставалась пасмурной, но хоть уже не такой мерзкою, как давеча.
По пути занимался бумагами, потихоньку прибирал к рукам дела наши армейские. Не то, показалось мне, Барклай всё же хочет напоследок громко хлопнуть дверью. Платова из армии выслал; так он возможет и сражение генеральное дать. ВО всяком случае, зная уже о назначении моём и о прибытии скором, он всё ж распорядился ускорить работы фортификационные по оборудованию позиций; равномерно знает он, что Милорадович к сражению прибыть не успевает с войсками своими, едва до Гжатска поспеет, - к чему торопливость эта? Явно предупредить меня хочет в командовании сражением – коего я, уже, кстати, главнокомандующий, нимало давать не хочу, покуда в дела не вникну. Тем паче, что с позициею нашею при пункте сём неясности имеются.
Изучив её по крокам, что кто-то из адъютантов привёз из штаба 1-й армии, остался я во мнении о ней двойственного. Да, позиция получше многих в местах наших среднерусских, где то равнины, слишком широкие для занятия армиею нашею, то холмы, обороне не благоприятствующие расположением своим. Лежит она на небольшом пространстве, кое армии наши уверенно контролировать могут. Равномерно перед нею открытое место, на коем неприятель не может скрывать сво¬их движений. В руках наших оказались и возвышенности.
С другой стороны, адъютант сей рассказывал о ходящих по штабу Барклаеву разговорах, будто позиция сия опасна на случай отступления нашего: речка. с чрезвычайно болотистыми берегами находится непосредственно позади линий наших. Будто бы полковник Толь до такой степени убеждён в опасности этого лагеря, что бросался перед Барклаем на колени, чтобы отклонить его от намерения сражаться здесь.
Потому поспешали в Царёво-Займище, где армии стали и где он сражение измыслил.
СНОСКА: Думаю желательным привесть здесь мою переписку в Михайлой Богданычем последних дней. Полагаю, когда-то это будет небезынтересно заново перечитать:

«ПИСЬМО М. Б. БАРКЛАЯ ДЕ-ТОЛЛИ М. И. КУТУЗОВУ ОБ ОТСТУПЛЕНИИ И СОЕДИНЕНИИ 1-й И 2-й ЗАПАДНЫХ АРМИЙ
Милостивый государь!
Имел я честь получить письмо вашей светлости с приложением высочайших рескриптов на мое имя и на имя князя Багратиона. С отличным удовольствием усмотрел я из оных рескриптов, что его величеству, всемилостивейшему государю императору, угодно было препоручить вашей светлости главное над всеми четырьмя армиями начальство. В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой. зависит самая участь нашего отечества, все должно содействовать одной только цели и все должно получить направление свое от одного источника соединенных сил. Естли по сие время мало было успеха в военных действиях, то единственно тому причиною, что каждая армия действовала независимо и сама по себе. Ныне под руководством вашей светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достижению общей цели, — и да будет спасено отечество! Таково есть истинное чувствование усердного сына отечества, который готов во всякое время принести на жертву жизнь свою.
При сем позвольте, ваша светлость, описать вам настоящее положение вверенной мне армии и предшествующие происшествия.
Первой армии сначала назначена была операционная линия от Вильны на Псков, Новгород или на Тверь. Второй армии — прикрытие Московской дороги.
Первые предприятия неприятеля доказывали, что единое стремление его было, удаляя сколько можно 2-ю армию от соединения с 1-й, открыть себе свободной путь в Москву, яко ключ государства.
1-я армия находилась в Дриссе, а 2-я все более и более принуждена была принять вправо и тем совсем удалилась от центра государства, чтобы предупреждать неприятеля, который сделал демонстрацию действовать на север, а между тем усиливался на стороне к Витебску, Могилеву и Орше. 1-я армия поспешила к Витебску, предупредила там Наполеона, который всеми силами сам туда собирался, одним только маршем. Трехсуточное сражение под Витебском, конечно, уже известно вашей светлости; оно окончилось бы генеральным сражением, когда в самое то время не получил бы я известие от князя Багратиона о неудачном предприятии на Могилев, где уже маршал Давуст со всею арми-ею пересек 2-й армии дорогу на Смоленск. Князь Багратион при сем случае сам мне изъявил, что не имеет надежды достигнуть Смоленска прежде неприятеля, который из Могилева имел прямейшую дорогу к важному сему пункту. В таких обстоятельствах и самая победа под Витебском никак не приносила бы пользы, ибо армия, которою предводительствует сам Наполеон и которая сверх того еще имеет превосходство в силах, могла быть побита, но не уничтожена. Я тогда бы должен был с сею армиею, претерпевшей урон, действовать и противу Давуста на левом моем фланге и противу Наполеона и принужденным бы нашелся оставить последнему открытый путь в Москву, — цель всех напряжений неприятеля. Уважая все сии обстоятельства, решился я в виду неприятеля отступить и поспешить к Смоленску. Великое для меня щаетие, что неприятель не воспользовался выгодами своими и остался после сражения под Могилевым спокойным зрителем, не предпринимая ничего на Смоленск.
Непредвидимое движение 1-й армии по стороне к Витебску и Смоленску подало ей совсем различное направление и переменило все сношения с запасами, для ней приготовленными, а без продовольствия действовать не можно. Такова причина, по которой обе армии, по соединении своем, несколько дней остались в бездействии, чтобы устроить их продовольствие.
Неприятель соединил войски свои около Рудни, Бабиновичи, Орши и Дубровны, простирая левой фланг свой к Поречью. Намерение мое было его вдруг остановить, но неприятель после первого дела с авангардом начал отступать. Преследовать его невыгодно бы было, потому что мне далее трех маршей от Смоленска удалиться невозможно было, не подвергая себя опасности, что левой фланг неприятельский из Поречья не занял бы в тылу 1-й армии все места до самого Смоленска. Для обеспечивания себя с сей стороны, старался я прежде освободить правой свой фланг и имел в сем желаемой успех. Вдруг неприятель усредоточивал все свои силы около Бабиновичи и Любавичи, маскируя движения свои кавалериею. Обе армии взяли позицию у села Волкового над рекою Выдрою и ожидали атаки; в то самое время получили мы известие, что неприятель со всеми своими силами переправляется на левой берег Днепра и идет прямо на Смоленск, соединившись с князем Понятовским.
Происшествия под Смоленском вашей светлости, конечно, уже известны через всеподданнейшие мои донесения государю императору. Князь Багратион со второю армиею спешил занимать Дорогобуж, дабы неприятель не мог его предупредить на сем пункте, и дабы облегчить сие движение удерживал я неприятеля у Смоленска целые два дни, хотя не с маловажною потерею. Естли оставить князя Багратиона одного, то он не в состоянии бы был устоять противу превосходящего его неприятеля, и потому решился я присоединиться к нему, хотя неприятель всячески старался не допустить сие соединение около Дорогобужа, где и не нашлась позиция, в которой можно было, принять сражение, удерживая ариергардом всю силу неприятельскую».

«ПИСЬМО М. И. КУТУЗОВА М. Б. БАРКЛАЮ-ДЕ-ТОЛЛИ О СКОРОМ ПРИБЫТИИ К АРМИЯМ
Торжок
Милостивый государь мой Михайло Богданович!
Через несколько часов отсюда выезжаю к армиям по дороге на Старицу. Покорнейше прошу ваше высокопревосходительство за тем письмом, которое имел я честь 13-го числа к вам писать о том, что бы могло до приезда моего случиться, сим трактом меня почтить вашим уведомлением.
С совершенным почтением и преданностию имею честь быть вашего высокопревосходительства всепокорный слуга князь Михаил Г.-Кутузов»

«РАПОРТ М. Б. БАРКЛАЯ-ДЕ-ТОЛЛИ М. И. КУТУЗОВУ О НАМЕРЕНИИ ДАТЬ НЕПРИЯТЕЛЮ СРАЖЕНИЕ У ЦАРЁЕВО-ЗАЙМИЩА
Третьего дня имел я честь донести вашей светлости о положении вверенной мне армии. Ныне же почтеннейше доношу, что, находя позицию у Вязьмы очень невыгодною, решился я взять сего дня позицию у Царево-Займище на открытом месте, в коем хотя фланги ничем не прикрыты, но могут быть обеспечены легкими нашими войсками.
Получив известие, что генерал Милорадович с вверенными ему войсками приближается к Гжатску, вознамерился я здесь остановиться и принять сражение, которого я до сих пор избегал, опасаясь подвергнуть государство большой опасности в случае неудачи, ибо, кроме сих двух армий, никаких более войск не было, коими можно было располагать и сделать преграду неприятелю; посему я старался только частными сражениями приостановить быстрое его наступление, отчего силы его ежедневно более и более ослабевали и ныне соделались, может быть, немного больше наших. Аванпосты 1-й армии были в прошлую ночь еще в двух верстах за Вязьмою. Неприятель идет за нами с 1, 3, 4 и 5-м своими корпусами, с корпусом короля неаполитанского, составленным по большой части конницею.
Войска, которые ведет генерал Милорадович, хотя и свежи, но состоят из одних рекрут, следственно неопытны и малонадежны, почему полагаю лучшим их поместить в старые полки, а генералу Ми лор адов и чу дать в команду 2-й корпус 1-й Западной армии.
Впрочем я с прибытием вашей светлости в армию буду ожидать подробнейших ваших наставлений».

«ПИСЬМО М. И. КУТУЗОВА М. Б. БАРКЛАЮ-ДЕ-ТОЛЛИ О ВРЕМЕНИ ПРИБЫТИЯ ЕГО К АРМИЯМ И О РАЗРЕШЕНИИ ПРОДОЛЖАТЬ ВЫПОЛНЕНИЕ НАМЕЧЕННОГО ПЛАНА
Зубцов. 8 часов вечера
Милостивый государь мой Михайло Богданович!
Наставшее дождливое время препятствует прибыть мне завтра к обеду в армию; но едва только с малым рассветом сделается возможность продолжать мне дорогу, то я надеюсь с 17-го по 18-е число быть непременно в главной квартире. Сие, однако же, мое замедление ни в чем не препятствует вашему высокопревосходительству производить в действие предпринятой вами план до прибытия моего.
С совершенным почтением и преданностию имею честь быть вашего высокопревосходительства всепокорный слуга
князь Михаил Г.-Кутузов».

Заодно присовокулю сюда и рапорт Барклая царю:
«Высочайший вашего императорского величества рескрипт о назначении г. от и. князя Голенищева-Кутузова главным начальником всех четырех армий имел я счастие получить и с должным усердием верноподданного спешил выполнить всемилостивейшую волю вашу. Поступая тотчас под команду генерала князя Кутузова, я немедленно к нему отправил рапорт мой о состоянии 1-й армии и последние сообщения и донесения, полученные мною от генерала Тормасова и графа Витгенштейна.
С истинною радостию надеюсь, что ныне армии вашего величества будут действовать к одной цели. Остается мне испрашивать высочайшего вашего величества разрешения, в каком мне отношении состоять к князю Кутузову по делам Военного министерства, и не благоугодно ли вашему величеству в рассуждении сей должности доставить мне высочайшие ваши повеления, которые с нетерпением ожидать буду».
Каков, а? Всё ж военным министром остаться хочет! Невозможно сие: опять в армии двуначалие образуется. Или же пусть в Петербург едет; вот тут я с ним с большим удовольствием сношаться буду по делам армейским, ибо чего не отнять у Михайлы Богдановича – это распорядительности и планомерности в деле строительства военного. Такое бывает: командир плохой, зато отличный помощник командира!
Коли зашла о письмах речь, то вот копия с того, что отправил я графу Ростопчину в Москву. Иные найдут лукавым его впоследствии; лукавым и писал я его. Ибо уверился уже в том, что Ростопчин, по-русски сказав, пустомеля, с языком, коий длинен весьма. А посему уверен я, что быстро мисьмо моё известным станет – между тем, плох тот военный вообще, чьи планы любому известны стать могут, а уж главнокомандующий – паче того.

«Гжатск
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Письмо, которым ваше сиятельство меня удостоить изволили, имел я честь получить с чувствами признательности, соответственными той искренности, которыми оное наполнено. Надежды, которые вы на меня полагаете, с помощию божиею оправдать постараюсь, как всякой русской; за вас же ручаюсь, что не откажете мне ни в чем том, что до пользы общей касаться и от ваших сил зависеть будет.
Письмо ваше прибыло со мною во Гжатск сейчас в одно время, и не видавшись еще с командовавшим доселе армиями господином военным министром и не будучи еще достаточно известен о всех средствах, в них имеющихся, не могу еще ничего сказать положительного о будущих предположениях насчет действий армий. Не решен еще вопрос, что важнее — потерять ли армию или потерять Москву. По моему мнению, с потерею Москвы соединена потеря России.
Теперь я обращаю все мое внимание на приращение армии, и первым усилением для оной будут прибывать войска генерала Милорадовича, около пятнадцати тысяч состоящие. За тем Ираклий Иванович Марков извещает меня, что уже одиннадцать полков военного Московского ополчения выступили к разным пунктам. Для сего надежного еще оплота желательно бы было иметь ружья с принадлежностями, и я, усмотрев из ведомостей, вашим сиятельством при отношении ко мне приложенных, что в Московском арсенале есть годных 11 845 ружей и слишком 2000 мушкетов и карабинов, да требующих некоторой починки ружей, мушкетов и штуцеров слишком 18 000, покорно просил бы ваше сиятельство теми средствами, какие вы заблагорассудите, приказать починкою исправить, а' я как о сих, так и о первых узнаю от военного министра; буде не назначено им другое какое-либо употребление, может быть употреблю на ополчение и ваше сиятельство не умедлю о том уведомить.
Вызов восьмидесяти тысяч сверх ополчения вооружающихся добровольно сынов отечества есть черта, доказывающая дух россиянина и доверенность жителей московских к их начальнику, их оживляющего. Ваше сиятельство без сомнения оный поддержите так, чтобы армия в достоверность успехов своих могла при случае ими воспользоваться, и тогда попрошу я ваше сиятельство направить их к Можайску.
Я оканчиваю сие сердечною признательностию за лестные отзывы, которыми наполнено письмо ваше, пребывая навсегда с совершенным почтением вашего сиятельства всепокорный слуга
князь Михаил Г.-Кутузов»
А как ещё прикажете с персонажем сим разговаривать? Когда у меня в ополчении Петербургском все ружья изочтены были и ополченцам розданы? А у «сумасшедшего Федьки» едва изочтены, не чинены, а вооружено ими… да нисколько не вооружено!
И про 80 тысяч «московской силы» - в то не верю уже я. Но сие не повод отказываться от нескольких горячих фраз в пользу подъёма патриотического, для распространения которых глава Фёдор Васильевич зело годен!
Что сказать ещё о Михайле Богданыче? Собственно, и нечего, кроме того, что сказывал я уже. В этом выгода изложения честного: ошибиться можешь, не имея данных достаточно, пересмотреть какую-то мысль можешь, получив таковые данные; но в целом вдруг видишь картину законченною. Ибо не в штрихах дело: портрет мысленный целиком складывается, и редко бывает, когда вдруг надобно полотно то сжечь от стыда и за ненадобностью. А в возрасте моём, полагаю, да с тем сонмом людей, что через жизнь мою прошли, - думаю, уже действий подобных совершить не придётся.
Ведь вспомнить только, начиная с первых лет моих! Семья: отец, мать, брат, сёстры. Соседи, знакомые родителей, учителя. Десяток, много два человек. Ну, дворню разве что – ещё столько же. Далее - обучение в Артиллерийско-Инженерной школе. Сотня, две. Далее – армия: капрал, каптенармус, кондуктор, прапорщик. Много сотен уже, возьмём под две тысячи, хотя на деле и больше было. Это тех только, кого хотя и не лично, но впрямую, глазами, так сказать, знаешь!
Далее - флигель-адъютант и управляющий канцелярией Ревельского генерал-губернатора, генерал-фельдмаршала Гольштейн-Бекского. Тоже к тому тысячей с пять.
Затем - капитан Астраханского пехотного полка. Суворов один тысячи стоит, но ведь и солдат сколь! А там – Польша, конфедераты – сколь лиц пред глазами промелькнуло? а глаза ведь молодые, зрячие, памятливые.
Сколько, десяток тысяч лиц наберётся уже?
А далее – и считать немочно. Румянцев, турки, Луганский пикинёрный полк, Мариупольский легкоконный полк, Бугский егерский корпус, с турками война, Очаков, Измаил... А Петербургский свет!
Тут уж, думаю, не менее тысяч сорока-пятидесяти лично знать успел, а зрительно – как бы и не с пятьсот тысячей лиц рассмотреть пришлось. Обвыкнешь уж тут, мнения-то составлять…
Да вот хоть сегодняшних взять усачей, гренадеров, что построение встречное собраны были, в Царёве-Займище, по поводу вступления моего в должность. Всё же ведь на лицах их написано было: и ожидание, и готовность, и тяготы перенесённые, и надежды, со мною связанные. И хотя вижу, понимаю, знаю я, сколь парадного чисто восторга исполнены должны быть лица солдатские, отца-командира своего встречающих, - но сие легко разум твой отсеивает, а видит доподлинное. То, что так и зовёт воскликнуть: «С эдакими-то молодцами – да отступать!» Да, конечно, фразу сию заранее заготовил я – оное требование само собою в должность командную входит; и жаль, что Барклай выше себя требования этого поставить пытался. Заготовил заранее, да – но сказал-то искренне! Воистину лица такие были у солдат, что чувство, фразою этой выражаемое, и на самом деле вызывали!
Но – о Барклае. Ход нынешней войны, а в особенности последние 9 дней выявили то, о чём я писал здесь как о некоем чувствовании. Тогда это таковым и было, ибо действия армий наших я видел издалека, да и не были они столь горячими, как ныне, когда Наполеон к Москве рвётся. Но уже тогда видно было: Михайла Богданович – хороший стратег и планировщик действий боевых. Это же удивлению подобно, насколько хорошо провёл он отступление армии своей! Багратион, правда, сделал больше; но то было больше реакцией гоняемой кошками мыши, которые, в общем, естественны, если только мышь не глупа – а князь Пётр далеко не глуп, хотя ум свой сильно потугами к героизму унижает.
Но Барклай отступление именно спланировал; и то, что он везде Наполеона обгонял, показывает ум его стратегический. А то, что армия его голодна не была ни разу, что, как тогда, со слов пленных, сами генералы французские поражены были, когда 100 тысяч человек потеряли – настолько чисто отошла армия Барклая… В общем, хороший начальник Главного штаба – вот Барклай! Отличный даже! И – повторюсь, - жаль, что обстоятельства, да и характер его не позволят его в должности сей употребить для вящей славы воинства нашего.
Так вот как раз сражения последних дней показали тот самый главный недостаток Барклая, о коем тоже тут размышлял я: операционного мышления не хватает ему; а тактического и вовсе мало. Потому в условиях, когда собственный штаб его откровенно против него работает и за отставку его едва ли не больше всей прочей армии интригует, - в этих условиях сломался он. Обезволел. Характер остался – того же великого князя Константина выгнал, да и Платова, который уж легендою устами газет петербургских стать изволил; но волю свою потерял он. Потому на всём протяжении этого времени Барклай и не имел строго и ясно определенного плана действий своих; внешне холодный и твёрдый, на деле метался он, отказы¬ваясь от первоначальной задумки и сочиняя новый план, коий иной раз отменял уже после наступления исполнения его.
Посему отступали мы, несмотря на стойкость арьергарда, за малыми исключениями, спешно и довольно хлопотливо. За 9 суток отдали противнику огромное пространство от Соловьёвой переправы до Царёва-Займища – при том, что Литву и Белую Русь вкупе до Смоленска шли, почитай, почти два месяца! Шесть сотен дней противу двух!
При этом не выиграно было времени ни часу: всё время французы давили на нас и вынуждали отходить и отходить. Конечно, давление, кое Наполеон оказывает ныне, не сравнимо с тем, что было в Литве; я и не сравниваю – однако же, теперь и армии наши совместны, а значит, уравновешивание известное сил тоже произошло.
Словом, оперативное управление войсками Барклаем представляло собою постоянный и каждодневный кризис – а сие ничем добрым кончиться не могло бы.
И всё на том.
Кратко изложу дела в арьергарде нашем – отныне уже моё это дело, за ним внимательно следить и управлять.
Кстати, Платова вернул я в армию. Но не в арьергард. Не го сие дело. Его дело – жалить и отвлекать, нападать и путать карты, расстраивать обозы и отвлекать силы.
Итак, арьергард генерал-лейтенанта Коновницына отступал ныне вначале на половину расстояния между селом Фёдоровским и Царёво-Займищем, а затем и с этой позиции – к Царёво-Займищу. Видно, не овладел ещё Пётр Петрович всеми силами своими: отступление хотя и происходило постепенно, однако в результате арьергард как-то нежданно насел на главные силы 1-й Западной армии, которые вследствие такого отступления остались без прикрытия.
Равномерно и командующий арьергардом 2-й армии генерал граф Сиверс 1-й доложил, что по мере отступления Коновницына будет «производить и своё отступление».
Это и стал первый кризис в армии, который разрешать пришлось уже мне. Оно же – одна из тех причин, по коим повелел я позднее выступать из Царёва-Займища; хоть и сам я не хотел давать сражение в видах того, что не овладел ещё вооружённою силою своею, но тем паче не давать боя под нависающей над нашею армиею армией Наполеона.
Всё – спать!
Tags: 1812
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments