Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Categories:

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

12 сентября. Сего дни отступили мы ещё с главными силами армии назад от села Большая Вязёма (или же Никольское) к деревне Мамоново.
Здесь есть позиция некая, кою подбирать услал я генерала Беннигсена. Оный замучил уже меня требованиями дать сражение, ибо, дескать, не смею ли я оставить столицу древнюю нашу? Кто бы требовал! Ладно, наш, русский, остзейский немец! Этот – из Ганновера! Ему Москва наша – столица древняя! Уже и не знаю, смешно ли сие или больше грустно; но некое отвращение от фальши испытываю я.
Знал бы генерал сей, сколь я уже ночей не сплю, в борениях душевных пребывая. Не муху ведь прибить – Москву оставить! Каждочасно молю Господа нашего, дабы дал вразумление мне иное, нежели то, что имею сей час, в намерении пребывая армию сохранить любой ценою! И паки тут впишу: дай, Боже, решить мне инако, нежели получается ныне! Дай способ мне спасти и армию, и Москву! Вразуми, Господи, недостойного раба своего, как совместить сие!
Оттого так рассчитывал я хотя на позицию сию возле Мамонова – а ну как она позволит нечто разумное измыслить, чтобы сражение дать генеральное, на успех рассчитанное быть могущее!
Но нет тут позиции. Вообще никакой. Да и была б – вон, корпус вице-короля от Звенигорода движется, после того, как барон Винценгероде вынужден был уступить ему город сей. Вот и войдёт он в Москву через Троице-Лыково и Хорошёво, откуда ему в спину нам ударить – только развернуться.
Около Звенигорода уже успел занять позицию отряд генерала барона Винценгероде, преградивши дальнейший путь к Москве 4-му корпусу вице-короля Итальянского Евгения, кой сдвинулся из города Рузы к городу. Вице-король пытался у города Звенигорода проложить себе дорогу силой, и результатом его попытки явилось дело, продолжавшееся более шести часов. Но в конце концов Винценгероде отступил от сего города Звенигорода, переправился при селении Спасское через реку Москву и прибыл в селение Черепково, где и вошёл в непосредственную связь с главными силами нашими.
Герой! я обнял его.
Арьергард генерала Милорадовича тоже отступил вслед за главными силами армии и перешёл в этот же день с позиции при селе Кубенское на позицию при деревне Малая Вязёма.
Здесь в этот день произошли кавалерийские стычки с передовыми частями французской кавалерии Мюрата. У нас убито и пропало без вести до 15 нижних чинов.
3-й Резервной Обсервационной армии генерала Тормасова отряд ротмистра Лубенского гусарского полка Максимовича сделал при деревне Рафаловке из лодок и плотов переправу и, взяв с собою 30 гусар и 20 казаков, перешёл через реку Стырь в виду неприятельских ведетов, которые, видя переправляющееся его войско, с поспешностию ретировались от берега к своим пикетам.
А послан был ротмистр сей всего лишь языка неприятельского взять.
Перейдя реку, ротмистр Максимович часть казаков при уряднике послал в правую сторону, а другую, при уряднике же, оставил позади себя вёрстах в пяти для наблюдения, чтобы не быть отрезану неприятелем. Сам же с гусарами, следуя от берега, встретил неприятельский разъезд из одного капрала и трёх рядовых, которые, увидя партию ротмистра Максимовича, в ту же минуту обратились в бегство; ротмистр же Максимович, преследуя оных версты четыре, нагнал их и в глазах целого драгунского эскадрона, скакавшего навстречу на их помощь, взял в плен, отправил оных тотчас на сю сторону и потом с необыкновенною храбростью со всею своею командою ударил на оный эскадрон, три раза обращал в бегство и, наконец, вынудил бежать в совершенном рассеянии и беспорядке. Затем гнался за ним более десяти вёрст, поражая всех, которых только мог настигнуть, коих положил убитыми шесть человек и ранеными тридцать человек.
Но, получив сведение от казаков, что два гусарские неприятельские эскадрона показались у него назади в боку, тогда, чтобы не подвергнуть себя в дело против превосходных сил неприятеля, вынужден был, оставя того эскадрона как пленных, так и раненых, возвратясь на нашу сторону, ретироваться, не потеряв с своей стороны ни одного человека, кроме нескольких лошадей, убитых и раненых под гусарами и казаками.
Всё же люблю я донесения из армии Тормасова читать – столь развлекательны они, как вот сие! Большой поиск сделал ротмистр – воротился только, не сделав ничто же!
И ведь много сего! Как давать новое сражение генеральное, когда после великой битвы уже, при селе Бородине происшедшей, столь случаев оставления позиций наших нижними чинами прояснилось, что по этому поводу отдельный приказ я был дать должен!
Вот часть из оного:

«Замечено сегодня, что некоторые полки оставляют на походе ослабелых людей и при каждом из них по одному человеку здоровому. Не упоминая в сем приказе имен полков, предписывается строгим образом прекратить сие, но естли бы на марше делались люди слабыми, то, собирая таковых от целого полка и по-баталионно, придавать, смотря по числу людей, по одному, по два, но не более трех здоровых к ним людей.
Строго предписывается г.г. корпусным командирам запретить нижним чинам во время похода войск чрез леса стрелять из ружей. Буде бы случилась после сражения надобность разрядить оные, в таком случае, испросив прежде позволения от начальства и собрав от полков всех таковых, в одно время вывесть в удобное место и выстрелить, а тем беспорядок, ныне ежедневно мною видимой, конечно, прекратится.
Генеральное сражение, которое неприятель, находясь от недостатка в продовольствии в гибельном положении, конечно, предприимет дерзость нам дать, должно решить его участь. С нашей стороны принимаются все способы поразить его.
Храбрость войск наших обнадеживает нас в том; но как в сражении при Бородине заметил я, что рядовые при самом начале оного, в большом числе оставив команды свои, уходили назад под предлогом препровождения раненых или отзываясь, что расстреляли все патроны, отчего при малой потере, каковая оказалась ныне при вернейшей поверке, на месте, нами удержанном, оставалось весьма немного налицо; в преграду чего предписывается всем г.г. командующим частьми войск, объявя солдатам под опасением строгого взыскания, наблюсти, чтобы они не стреляли иначе, как в дистанции верного выстрела, порядочно прицеливаясь и без всякой торопливости. Раненых же провожать только тем, которые из ополчения в ряды поступили, и тем только до первой цепи, назади линии нашей расставленной; выстреливший же патроны не должен оставлять места сражения, будучи нужен при оном драться на штыках. Г.г. штаб- и обер-офицеры и фельдфебели, не будучи заняты иным, как единственным усердием в присмотре за рядовыми, обязаны будут отвечать по окончании дела за отлучившихся, которых воинская полиция по поимке представит ко мне».

Вот как сие? Рвение к бою показывали весьма большое; но далее в бою требовалась стойкость уже перед лицом смерти, коя так яро выхватывала многих из рядов воинских: но не к тому же ли и приспособлен солдат, как однажды смерть свою при исполнении долга воинского встретить? Солдату дано многое: избавлен он от трудов крестьянских, от доли пахаря, от оброков и выплат всяческих; избавлен же он от размеренности отупляющей жизни деревенской, зато волен он новые и новые виды жизненные испытывать. Жалованье платят ему, а дисциплина воинская, хотя и настойчива в проявлениях своих, при обвычке служебной вовсе не в тягость кажется; а воли в делах повседневных поболее у него, нежели у землепашца. Иными словами, Отечество твоё тебя н свой кошт взяло, чтобы при нужде крайней отдал ты жизнь свою за него; да и само слово «солдат» от слова, каким наёмников ранее в армиях европейских обозначали.
И вот выясняется, что не битвах прочих, политических, а в сражении, судьбу страны твоей решающего, проявилось массовидное оставление солдатами рядов своих! Да настолько массовидное, что потери, в ночь ту страшную доложенные мне, в итоге не четверть почти преувеличенными оказались! Невольно преувеличенными – но суть дела от сего не меняется!
А ныне новые маниры нашли от дела воинского отставлять себя – патроны расстреливать! А далее: не можно воевать, дескать, нечем!
Дезертирство тоже увеличилось зримо.
Нет, понятно всё: всяк раз после сражения такое происходит, а уж при отступлении после сражения – закономерно сие. Тут надобно уж не солдат одёргивать, а командиров их. А то и среди офицеров многие дух потеряли…
Так что и по сей ещё причине не объявлял я прямо, но показывал разно, что перед Москвой будет дано сражение.
Вот только чем?
Показательна переписка моя с «сумасшедшим Федькою» от сего дня: сами запросы мои и ответы его всё говорят о том, как не помощь, а немощь поступала от него к армии нашей, если хотя и та поступала.
Вот люди, им обещанные:

«Московское ополчение, восчувствовав всю важность настоящего положения, яко верные сыны Отечества, представили себя в ряды с нашими храбрыми войсками; о таковой важной жертве доводя до сведения всем армиям, извещаю, что оных слишком 14 тысяч распределены в 1-ю и 2-ю Западные армии…»

Всего 14 тысяч!
Вот вооружение, им обещанное:

«Из доставленных во 2-ю Западную армию из Московского ополчения людей назначаются на укомплектование полков оной:
В 7-й корпус из 1-го егерского 1000 человек с ружьями, а из 3-го и 5-го пехотных с пиками 3078, всего же всех ратников 4078 человек.
В 8-й корпус из 1-го егерского 693 человека с ружьями, а 1644 человека из 3-го и 5-го пехотных полков с пиками, всего всех 2737 человек...»

Сколь с ружьями? Четверть, не более!
А вот просьбы мои к Ростопчину:

«М. Вязёма
Почтеннейший граф Федор Васильевич!
Мы приближаемся к генеральному сражению у Москвы. Но мысль, что не буду иметь способов к отправлению раненых на подводах, устрашает меня. Бога ради, прошу помощи скорейшей от вашего сиятельства.
С совершенным почтением имею честь быть вашего сиятельства всепокорнейший слуга
князь Г.-Кутузов».

А ведь скажут после враги мои: мол, Кутузов оставил раненых своих неприятелю, не вывез их!
На чём? На руках их вынести? Для того и держим мы власти партикулярные, что ими должно немедленно свершаться дело сие!

«Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Отправляя нарочного с повторением прежних моих просьб к вашему сиятельству, приношу еще следующую: вышлите с получения сего столько батарейных орудий, сколько есть в московском арсенале с ящиками и зарядами, на обывательских лошадях, с тем, чтобы они как можно скорее к армии прибыли.
О контрибуции лошадей в Московской и других губерниях я имею государево повеление, которое сообщу вашему сиятельству.
Всепокорный слуга князь Г.-Кутузов
[P. S.] Да прежде просил я выслать на 500 орудий комплект зарядов, то надобно скорее выслать в то число на 200 батарейных и на 200 легких орудий снарядов».

И опять топоры и лопаты – так ведь и не прислал потребного количества! –

«Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Прошу ваше сиятельство приказать сколь можно скорее прислать в армию тысячу топоров и тысячу лопат для делания засек, также выслать из Москвы всех выздоровевших, равно и мародеров, устроя их в порядок при офицерах.
Пребываю с совершенным почтением и преданностию, милостивый государь мой, вашего сиятельства покорнейшим слугою
князь Г.-Кутузов
[P. S.] Я нахожусь сего дня при Вязёме, но так как здесь позиции никакой нет, то отправился г. Беннигсен назад приискать место, где бы удобнее еще дать баталию. Желательно бы было, чтобы два человека расторопных из ваших были при мне, чрез которых бы я мог давать словесные известия».

Вина – и того просить приходилось, покуда он шары воздушные вымысливал! –

«Сиятельнейший граф милостивый государь!
Его светлости князю Михаилу Ларионовичу угодно было сделать мне честь поручить просить ваше сиятельство от его имени приказать, как наискорее выслать сколько можно горячего вина к армии, которого доставление возложить не угодно ли вам будет на попечение чиновника из дворян, как более усердием движимого, а не на провиантского комиссионера, и адресовать оное к пребывающему с совершенным почтением и глубочайшею преданностию, милостивый государь, вашего сиятельства
покорнейший слуга Кайсаров, дежурный при армиях».

Как воевать? Чем? Будто уже не Наполеон, а я с армиею в неприятельской стране нахожусь!
А ведь я отдельно письмо ему направил, в коем намерение о сражении ясно изложил же! -

«Селение Вязёма
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
По сведениям, ко мне дошедшим, неприятель 28-го числа ночевал в Рузе, а об силах его утвердительно знать невозможно. Иные полагают на сей дороге целой корпус 20 000, другие — менее. Неприятель, за отделением сих войск, находится в 15-и верстах передо мною в виду моего ариергарда и сегодняшний день не атакует. Сие может продолжить он и завтре в том желании, чтобы армия моя оставалась здесь, а между тем, сделав форсированной марш на Звенигород и раздавив отряд Винценгероде, состоящий из 2000 кавалерии, 500 пехоты и двух пушек, возымеет дерзкое намерение на Москву.
Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверхности над оным. Но между тем неприятельской корпус находится ныне на Звенигородской дороге. Неужели не найдет он гроб свой от дружины Московской, когда б осмелился он посягнуть на столицу московскую на сей дороге, куда отступит и Винценгероде.
Ожидая нетерпеливо отзыва вашего сиятельства, имею честь быть с отличным почтением вашего сиятельства всепокорнейший слуга
князь Г.-Кутузов».

Но нет! и сие напрасно воззвание было! Не оказалось никакой «дружины Московской»! Лгал мне Федька, чтобы не сказать: «Врал, как мужик»!
Не знаю, с чем оборонять мне Москву! Армию разве положить, да самому с нею лечь, дабы не испытать стыда перед благородным Отечеством нашим? Да только ведь не поможет сие Отечеству, напрасно загублю я его, загубив армию!
Вразуми, Господи, что делать мне!
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments