Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Categories:

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

13 сентября. Наша армия с утра двинулась от Мамонова к Москве.
Здесь выбрана Беннигсеном позиция, на которой предполагается дать сражение.
Объехал я её с генералами; общее мнение было: только от отчаяния на позиции такой драться можно.
Для армии нашей уменьшившейся велика она; свободно мы обойдены быть можем. Зато у нас свобода манёвра ограничена: позиция изрезана оврагами, река Карповка рассекает её; а сзади большая река Москва, через которую, при плохом обороте событий, армии нашей переправляться будет неловко.
Словом, гибельная позиция; Беннигсен, полагаю, и сам это сознаёт, посему и упрямится лишь наружно.
Иные, впрочем, предлагали усилить позиции укреплениями с сильной артиллерией; я согласился с тем, и укрепления уже начали строить. Однако надобно было и разводить войска по позициям; тут у генералов военное естество их возобладало над чувствами: прикинув мысленно, как войски расставлены будут, все согласились, что защищать Москву не было никакой физической возможности.
Нет, ночи эти полубессонные привели к тому, что вызрело решение в голове моей; тяжко и принять его, однако же позиция сия весьма рассуждение моё облегчает. Биться нельзя тут – следственно, отступаем из Москвы.
Но один я сего решения объявить не могу: надобно, чтобы было оно решением военного совета. На него и пригласил я генералов важнейших наших.
В два часа дня в главную квартиру мою, что в деревне Фили, в избе крестьянской расположилась, прибыли Барклай, Беннигсен, Дохтуров, Уваров, Коновницын, Ермолов, Остерман, Раевский и Толь.
В два часа дня в главную квартиру мою, что в деревне Фили, в избе крестьянской расположилась, прибыли Барклай, Беннигсен, Дохтуров, Уваров, Коновницын, Ермолов, Остерман, Раевский и Толь. Беннигсен, впрочем, опоздал на два часа: всё никак оторваться не мог от цацки своей – позиции сей гибельной, всё ездил по ней и вариации различные примеривал.
Ждали его; впрочем, мне ожидание сие помогло справиться с волнением, от которого подчас даже руки дрожали – у меня, у боевого генерала!
Вопрос на обсуждение поставил я так: «Спасение России в армии. Выгоднее ли рисковать потерей армии и Москвы, приняв сражение, или отдать Москву без сражения?»
Начались прения. Мнения разделились.
Барклай-де-Толли, видимо верный своему плану, доказывал необходимость оставить Москву и сохранить армию, отступив к Владимиру и Нижнему Новгороду. Странное решение: кого и что он прикроет там? Оружейные заводы? Нет, они на юге у нас, по Калужской дороге. Продовольственные магазины? Да, те, что за армией находиться будут; все же южные провинции, богатые хлебом, на произвол противнику остаются. Столицу Петербургскую? Нет, из-под Владимира оставляет армия сие операционное направление неприятелю в свободное распоряжение; ибо одним-двумя корпусами прикрывшись, может он прочими всеми силами на Петербург идти. Наконец, манёвром таким оставались бы мы без связи с корпусами нашими на юге и на севере, зато неприятель имел бы полную свободу перебрасываться силами по дороге Смоленской, коей некому угрожать было б.
Впрочем, в этом весь Барклай: ум мудрый, но ограниченный, более, чем на шаг вперёд мыслить не умеющий.
Далее Беннигсен выступил, обращая внимание на последствия, могущие произойти от оставления Москвы без боя, на потери для казны и частных лиц, впечатление, какое произведёт событие такое на народный дух и иностранные дворы.
Чистая фанаберия сие у него, более ничего не скажу. Едва из мундира не выпрыгивал, возвещая о необходимости защиты древней столицы нашей! «Отчизна не простит нам сего отступления!» - в патетике своей воскликнул. Не будь тема обсуждения нашего столь трагической, рассмеялся бы в лицо ему: чья нам отчизна не простит, ганноверская?
Но и остроумие известное признать за ним надобно: идею он предложил для боя во многом привлекательную: ночью перевести войска с правого фланга на левый и ударить на другой день в правое крыло французов; в случае же неудачи отсту¬пить на Старую или Новую калужскую дорогу, откуда угрожать сообщениям Наполеона.
Последнее верно вельми; однако одобрить плана сего не мог я, в рассуждение беря, что передвижения войск в близком расстоянии от неприятеля всегда бывают опасны, и военная история подтверждает это соображение. Тут подколол я Беннигсена, напомнив ему несчастное его сражение Фридландское, которое как раз и неудачно было только от того, что войска наши перестраивались в слишком близком расстоянии от противника.
За бой высказались также: Дохтуров – этот по совести своей; Уваров – сей по глупости; Коновницын и Ермолов – сии, думаю, из-за того, чтобы во мнении общественном в чистых одеждах оставаться.
Против сражения были Барклай, Остерман, Раевский и Толь.
Потом замолчали все; взоры их на меня оборотились. Вздохнул я лишь – крест сей нести мне!
Сказал: «Итак, господа, стало быть, мне платить за перебитые горшки. Некоторые будут не согласны со мной. Но я властью, вручённой мне моим государем и Отечеством, приказываю отступать!»
Покидали избу генералы в молчании. Я же сидеть остался. И думать не мог ни о чём; одна только мысль в голове вертелась: «Да нет же! Будут же они лошадиное мясо жрать, как турки, будут и они; только бы не отстранил царь меня от командования после решения такого...»
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. С сего дня стал я фельдмаршалом полноправно: был издан рескрипт императора о присвоении мне чина сего:

«С.-Петербург
Князь Михайло Ларионович!
Знаменитый ваш подвиг в отражении главных сил неприятельских, дерзнувших приблизиться к древней нашей столице, обратил на сии новые заслуги ваши мое и всего отечества внимание. Совершите начатое столь благоуспешно вами дело, пользуясь приобретенным преимуществом и не давая неприятелю оправляться. Рука господня да будет над вами и над храбрым нашим воинством, от которого Россия ожидает славы своей, а вся Европа своего спокойствия.
В вознаграждение достоинств и трудов ваших возлагаем мы на вас сан генерал-фельдмаршала, жалуем вам единовременно сто тысяч рублей и повелеваем супруге вашей, княгине, быть двора нашего статс-дамою.
Всем бывшим в сем сражении нижним чинам жалуем по пяти рублей на человека.
Мы ожидаем от вас особенного донесения о подвизавшихся с вами главных начальниках, а вслед за оным и обо всех прочих чинах, дабы по представлению вашему сделать им достойную награду. Пребываем вам благосклонны
Александр»

В 8 часов вечера отправил я Ростопчину уведомление о принятом решении оставить Москву и перейти с армией на Рязанскую дорогу. При этом потребовал наряд полицейских офицеров, чтобы вывести войска, следовавшие разными путями, на Рязанскую дорогу.
Ростопчин, исполняя сие, приказал всем воинским командам и ведомствам выступать из Москвы, вывезти больных и раненых; разбить бочки с вином и сжечь на Москве-реке все барки с частным и казённым имуществом. Полиции и жандармской команде велел он отправиться во Владимир.
Тот час же покинули столицу сенат и преосвященный Августин; взяли из Успенского собора икону Владимирской Богоматери, а из часовни Воскресенских ворот — Иверскую.
Ввечеру же позднем огромная толпа черни собралась было на Три Горы для защиты Москвы, но так как Ростопчин не явился, то вскоре все разошлись по питейным домам и трактирам.
Вообще говоря, опасное деяние сие, ибо нападение партикулярных лиц на армию хотя и неприятельскую есть нарушение законов войны; в рассуждении же, какова есть армия французская, и что собою представляет чернь городская, такое происшествие послужило бы лишь полному уничтожению оной. Подозреваю, что Ростопчин и призвал народ к сей будто бы патриотической, но на деле самоубийственной акции; хорошо, что сам он не явился на неё, много жизней спас. Это тебе не афишки с прокламациями и не шары воздушные – это война, а не игрушки.
Надеюсь, что се утренняя моя с ним перебранка такому его решению споспешествовала, когда он предложил мне разрушить город, сжечь его, а я сему воспротивился весьма. Полагаю, что он меня не токмо тайно, но уже и вслух изменником и трусом величать впредь будет; на мне брань его не виснет, а каково это – Москву сжечь, когда я и Можайска сжигать не велел! Армия неприятельская уйдёт отсель, в том уверен я; а куда потом возвращаться обывателю? Да и шутка ли подумать: столицу великую сжечь! Да её беречь надобно, о том и генералы мои оповещены, и Милорадовичу велено ни в коем случае боя арьергардного не давать в Москве, но договориться с командиром авангарда французского Мюратом о мирной передаче позиций. Мне Мюрат, пожалуй, и не поверит: обманывал его я уже; но с Милорадовичем одного они характера, два сапога пара – сговорятся.
Утром распоряжусь, чтобы по улицам города были курьеры разосланы, кои кричали бы, что войски уходят, чтобы жители спасались. Пусть лучше эвакуируют Москву, нежели бы в ней бессмысленные акции вооружённые происходили. Хотя уходят уже и сами многие.
Цены на оружие, золото, телеги и лошадей подскочили; стоимость городского имущества стремительно падала, так что в середине дня были случаи, когда за мужицкую лошадь платили 500 рублей, мебель же, зеркала, бронзу отдавали даром.
Сие рассказывали мне адъютанты мои; привожу сие в журнале сём как анекдоты дня того тяжёлого; но сам я не видел сего.
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments