Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Category:

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

14 сентября. В 3 часа пополуночи армия снялась с позиции.
Идти я приказал на Рязанскую дорогу. Полагаю, сие решение и Барклай счёл глупейшим в истории военной: так я вовсе удаляюсь от всех важных операционных направлений, а загораживать буду кого? - степи волжские да ногайцев с калмыками?
Ничего, пожмут плечами генералы мои, посудачат о выжившем из ума старце, да и успокоятся. Единоначалие я ввёл твёрдое – приказы мои исполняются, а остальное увидят они, когда срок настанет.
Опять же и движение войск прямое почти, всё лучше, нежели по улочкам московским кривым плутать. Хотя у Ростопчина потребовал я выделить полицейских офицеров для провода войск по улицам правильным.
Первыми обозы и артиллерия вступили в Дорогомиловскую заставу, за ними двигались войска. Как сообщали мне штабные офицеры мои, все были настроены мрачно; ропота не было, но тяжёлые вздохи и часто призываемое имя Божье свидетельствовали о душевном потрясении солдат.
Надобно сказать, что некоторый упадок духа в армии я и сам наблюдал. Сперва-то, когда думали солдаты, что в обход их ведут (вот уж кто баба старая, так это Беннигсен: ничего у него во рту не удерживается; как хоть есть-пить умудряется? – разболтал о намерениях своих, а поручики квартирмейстерские тож секретов не держат, коли уж генерал свои планы военные раскрывает), - то где и с песнями шли. Но после полудня как-то набычились, уж и на меня поглядывать хмуро начали, ругаться. Отъехал я в сторону: не след солдатам провокацию к мятежу устраивать, хотя и к мысленну; начальник для него чуть ниже Бога стоять должен. Потому не стал я ребятушек раздражать лишний раз; когда увидят, куда веду я их, опамятуются.
Вспомнилось к сему, как поначалу невзлюбили меня кадеты корпуса шляхетского, когда я сказал им: «Господа, к вам доселе относились, как к детям, я же буду относиться, как к солдатам!» Как они мне после обструкцию публичную устроили, прокричав: «Подлец, хвост Зубова!» Конечно же, ничем я отношения своего к ним не переменил: юности свойственно максимальное ко всему отношение, ей покуда не понять моментов в жизни, когда нужен тебе фаворит царский. Да и не плох ничем Платон Зубов; на Потёмкина тож хулы всяческие изрыгали – то от зависти человеческой к случаю чужому.
Зато кадеты мои зело смело своё отношение выразили: таковыми и надобно быть офицерам достойным. Напротив, помню, созвал я тогда к себе офицеров и сказал им: «Господа, разведайте, кто из кадет не в состоянии обмундироваться, да сделайте это под рукою. Наши юноши пресамолюбивые, они явно ничего от меня не возьмут».
С мундиров недостаточных кадет мерки сняты были ночью: чрез три дня мундиры были готовы и отданы им, будто бы от имени их отцов и родных.
А как увидели они, что заботу о них я проявляю, но и требований не снижаю, как привыкли, что звание солдата русского звание почётное есть; как увидели, что наук усвоение самим им на пользу идёт, - тут и переменились отношения наши. Многие и благодарили потом, когда в чинах офицерских успехов добились; да вон хоть Карлушу Толя взять – каков дельный штабист из него получился!
Но об отступлении. Оно шло, если так можно выразиться, в тяжком, но порядке. О дезертирах не говорю – этих оказалось не так и много, как можно было бы ожидать от солдат, покидающих свою столицу и отдающих её на потребу неприятелю. А и соблазнов немало тут душе солдатской: город тоже бежит, лавки пустые становятся, наипаче винные погреба без хозяев остаются. В общем, дал я команду дезертиров хотя и отлавливать, но слишком строго не спрашивать. Соблазн такой и доброго солдата одолеть может – что ж, нам без добрых солдат оказаться?
Однако же подчеркну тут: нежданно мало дезертиров оказалось для условий таких. В основном армия скрипела зубами, но шла в порядке. Том самом, тяжком.
Миновав Коломенскую заставу, войска становились на привал по обе стороны дороги.
Ну, а самая трудная задача выпала в этот день арьергарду Милорадовича; утром он был у фарфоровых заводов, в 10 вёрстах от Москвы, а к полудню отойти должен был на Поклонную гору.
Тут неприятельские колонны начали обходить его, угрожая отрезать от города. Тогда Милорадович послал адъютанта к Мюрату с предложением не очень наседать на его арьергард, если французы желают занять Москву невредимой; иначе солдаты будут сражаться на улицах до последнего человека и оставят от города одни развалины. Мюрат согласился, но при условии, что русские войска уйдут из столицы в тот же день.
Это вот то же, о чём писал я уже: мне бы Мюрат, поди, и не поверил, а Милорадовичу напротив. А в итоге опять армию мою выпустил, как в 1805 году! Конечно, по рукам бы мы ему надавали, ежели бы протянул, - но я уже вижу, как делать войну далее, и мне лишние битвы не нужны в том!
В общем, дошло до того дело у них, что уже в 5 часов пополудни, когда французы уже занимали Кремль, а арьергард Милорадовича выходил из Москвы, - наперерез Рязанской дороге выдвинулась кавалерия Себастиани; тогда Милорадович лично наскакал на него и потребовал пропустить последние наши войска и обозы. И тот содеял сие!
На ночь наши аванпосты стали в 4 вёрстах от Москвы, авангард — у Вязовки, а главные силы — между селениями Панки и Жилина; Винценгероде стал на Петербургской дороге, у с. Пешковского, оставив небольшой отряд на Ярославской дороге.
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Так задумка моя по стратегическому окружению армии неприятельской в Москве начала воплощаться уже в тот час, пока Наполеон ещё на Поклонной горе стоял и депутацию ждал!
СНОСКА. Тут надобно анекдот привесть, кой уже позднее известен стал, - о том, как Наполеон «бояр» требовал.
Около 10 часов утром Наполеон прибыл к авангарду Мюрата, отобедал и поехал на Поклонную гору. Вокруг гремели радостные восклицания французов: «Москва! Москва!» Наполеон задумчиво рассматривал карту города, поднесенную ему, и, обратившись к свите, сказал:
— Приведите бояр!
Прошло два часа, но никого не привели; посланные за депутацией, вернувшись, шепотом говорили свите императора, что Москва пуста, что все покинули её, что по улицам шляются лишь толпы пьяных, и никого больше.
Наполеон решил, видно, что далеко стоит от города. Доехал до Дорогомиловской заставы, где слез с лошади и опять потребовал найти ему «бояр». Долго ходил он опять у Камер-Коллежского вала, всё ещё ожидая депутации.
Чтобы совсем не оконфузить императора, разыскали и привели к нему каких-то жидов; среди них одного француза – из них и изобразили делегацию!
Но император уже настроение всё потерял: он даже не поехал в город, а остановился на постоялом дворе Дорогомиловского предместья.
Теперь приведу документы сего дня, ибо полагаю их историческими не менее, нежели касавшиеся сражения Бородинского:

«ИЗ ЖУРНАЛА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ О ВОЕННОМ СОВЕТЕ В ФИЛЯХ
Сентября 1. Армия отступила к г. Москве; расположилась лагерем: правый фланг пред деревнею Фили, центр между селами Троицким и Волынским, а левый фланг пред селом Воробьевым; арьергард армии при деревне Сетуне.
Сей день пребудет вечно незабвенным для России, ибо собранный совет у фельдмаршала князя Кутузова в деревне Фили решил пожертвованием Москвы спасти армию. Члены, составлявшие оный, были следующие: фельдмаршал князь Кутузов, генералы: Барклай-де-Толли, Беннигсен и Дохторов; генерал-лейтенанты: граф Остерман и Коновницын, генерал-майор и начальник главного штаба Ермолов и генерал-квартирмейстер полковник Толь.
Фельдмаршал, представя Военному совету положение армии, просил мнения каждого из членов на следующие вопросы: ожидать ли неприятеля в позиции и дать ему сражение или сдать оному столицу без сражения? На сие генерал Барклай-де-Толли отвечал, что в позиции, в которой армия расположена, сражения принять невозможно и что лучше отступить с армиею чрез Москву по дороге к Нижнему-Новгороду, как к пункту главных наших сообщений между северными и южными губерниями.
Генерал Беннигсен, выбравший позицию пред Москвою, считал ее непреоборимою и потому предлагал ожидать в оной неприятеля и дать сражение.
Генерал Дохторов был сего же мнения.
Генерал Коновиицын, находя позицию пред Москвою невыгодною, предлагал итти на неприятеля и атаковать его там, где встретят, в чем также согласны были генералы Остерман и Ермолов; но сей последний присовокупил вопрос: известны ли нам дороги, по которым колонны должны двинуться на неприятеля?
Полковник Толь представил совершенную невозможность держаться армии в выбранной генералом Беннигсеном позиции, ибо с неминуемою потерею сражения, а вместе с сим и Москвы, армия подвергалась совершенному истреблению и потерянию всей артиллерии, и потому предлагал немедленно оставить позицию при Филях, сделать фланговый марш линиями влево и расположить армию правым флангом к деревне Воробьевой, а левым между Новой и Старой Калугскими дорогами в направление между деревень Шатилово и Воронкова; из сей же позиций, если обстоятельства потребуют, отступить по Старой Калугской дороге, поелику глав-ные запасы съестные и военные ожидаются по сему направлению.
После сего фельдмаршал, обратясь к членам, сказал, что с потерянием Москвы не потеряна еще Россия и что первою обязанностию поставляет он сберечь армию, сблизиться к тем войскам, которые идут к ней на подкрепление, и самым уступлением Москвы приготовить неизбежную гибель неприятелю и потому намерен, пройдя Москву, отступить по Рязанской дороге.
Вследствие сего, приказано было армии быть в готовности к выступлению».

Письмо моё к Ростопчину об оставлении Москвы:

«Фили
Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!
Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить. Армия идет на Рязанскую дорогу.
К сему покорно прошу ваше сиятельство прислать мне с сим же адъютантом моим Монтрезором сколько можно более полицейских офицеров, которые могли бы армию провести через разные дороги на Рязанскую дорогу.
Пребываю с совершенным почтением, милостивый государь мой, вашего сиятельства всепокорный слуга
князь Г.-Кутузов»

Далее приведу приказы мои, к тому приводящие, дабы французы в Москве окружёнными оказались и никуда сунуться не могли без боя изрядного, за время которого я с армиею неприятелю всегда в холку вцепиться смогу:

«ПРЕДПИСАНИЕ Д. И. ЛОБАНОВУ-РОСТОВСКОМУ О СОСРЕДОТОЧЕНИИ ЕГО ВОЙСК К ВЛАДИМИРУ
№ 86
Тем войскам команды вашего сиятельства, которым предписано было следовать к Москве, прошу вас следовать на Владимирскую дорогу, отступая к Владимиру, и там соединиться».
«ПРЕДПИСАНИЕ ПОЛКУ, СФОРМИРОВАННОМУ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТОМ А. А. КЛЕЙНМИХЕЛЕМ, О ПЕРЕХОДЕ НА ВЛАДИМИРСКУЮ ДОРОГУ
№ 87
За получением сего моего повеления имеет оной полк направиться на Владимирскую дорогу, куда армия направляется, донеся тотчас по вступлении на оную».
«ПРЕДПИСАНИЕ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ Н. А. УШАКОВУ О ДВИЖЕНИИ ЕГО ОТРЯДА НА РЯЗАНСКУЮ ДОРОГУ
№ 89
Предписываю вашему превосходительству с вверенным вам отрядом войск следовать на Рязанскую дорогу и по прибытии донести мне, ибо туда и армия имеет свое направление».

Сего же дни царь милостиво рескрипт мне написать изволил, в коем предложения свои по комплектованию войск излагал:

«Князь Михайло Ларионович!
Убыль, происшедшая в полках, заставляет помыслить о легчайших способах оные скорее укомплектовать. Я на сие вам предлагаю следующее средство.
Некоторое число дивизий из первых двух армий употребить на укомплектование протчих таким образом, чтобы полки сохраняемых дивизий были приведены как офицерами, так и протчимн чинами в комплектное состояние. В полках же упраздненных дивизий оставить по 60 человек с приличным числом офицеров, унтер-офицеров и барабанщиков и отправить сии упраздненные полки в Владимир к генералу князю Лобанову, коего обязанность будет оные укомплектовать рекрутами, и, по мере как оные будут поспевать, то возвращать их к действующим армиям. Сим средством сохраненные дивизии будут комплектны, а расстроенные полки будут иметь средство себя переобразовать.
Оным равномерно и обозы в армии убавятся, потому что останутся единственно принадлежащие к сохраненным дивизиям.
Сии распоряжения должны относиться для кавалерии так, как для пехоты.
Недостаток в генералах и штаб-офицерах равным образом будет меньше ощутителен, уменьшением числа дивизий и полков.
Пребываю вам всегда благосклонный
Александр»

Ангел наш решил опять в дело военное вмешаться! А суть предложений его в чём? Как мужик русский говорит: «Бабу свою отдай дяде…» То есть я должен разукомплектовать опытные мои дивизии, пополнить ими неизвестно что, собранное Лобановым-Ростовским, а потом забирать у него обратно войски, так боеспособными и не ставшие, ибо частью воинской определяется всё: одно дело рекрутов в живую часть, действующую, опытную распределить, другое – опытных солдат в депо рекрутское сдать. Да он вообще понимает хоть, что предлагает-то?
Посему предложение отверг я его. Я сделал иначе: свёл полки в дивизиях во фрунт более комплектный, для чего число полков с 6 до 4 опустил. И то более не за счёт пехоты, а соединением двух полков егерских в один.
Сего же дни царь подчинил успешный корпус Тормасова этому преумному тупице Чичагову; то-то навоюет он, чуется мне уже заранее! А Тормасова ко мне отправляет, где делать ему пока совсем нечего будет! Если сие глупость, то… глупее глупости глупость!

«С.-Петербург
Секретно
Князь Михаил Ларионович!
Приближение храброй Молдавской армии к соединению с 3-ю Западною и важность настоящих обстоятельств заставляют меня обратить внимание на необходимость, чтобы один начальник ими руководствовал. Из двух я, по искренности с вами, признаю способнее адмирала Чичагова по решимости его характера. Но не хочу я огорчить генерала Тормасова и потому нахожу приличнее вызвать его к армиям, вами предводительствуемым, как бы по случаю раны князя Багратиона. По приезде же генерала Тормасова от вас будет зависеть употребить его по вашему рассмотрению, и убыль, происшедшая в достопамятном сражении под Бородиным во 2-й армии, может вам служить предлогом, уже не разделять сих двух армий на двое, а почитать за одну. Тогда генералу Тормасову можете вверить резерв или другую часть, по вашему лучшему усмотрению.
Сохраните сей рескрипт в тайне, дабы не оскорбить впротчем весьма уважаемого мною генерала Тормасова.
Пребываю навсегда вам искренно доброжелательным
Александр»
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Добавлю тут про стратегов сих – Александра и приятеля его Ростопчина.
Когда уж смысл отступления моего по Рязанской дороге с фланговым маршем затем на Калужскую ясен стал, то всеобщего поначалу недоумение, потом нарекания, а далее и интриги, противу меня направленные, сменилась высказываниями генералов некоторых – между прочим, тех самых интриганов, как Беннигсен, - что, дескать, мысль об этом манёвре принадлежит не мне, а им.
Но они хоть поняли смысл сей! А царь так и не понял! Когда он, взволнованный полученными сведениями об оставлении Москвы, тотчас же послал начальника главного штаба, кн. Волконского, в армии, то сказал, отправляючи, ему: «Не понимаю, зачем фельдмаршал пошёл на Рязанскую дорогу, ему следовало идти на Калужскую. Тотчас поезжай к нему, узнай, что побудило его взять это направление; расспроси об армии о дальнейших его намерениях».
Что же до Ростопчина, то он просто называл манёвры русской армии «бесцельным и нерешительным мотанием»!

«ИЗ ЖУРНАЛА ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ
ЗА 2 СЕНТЯБРЯ 1812 г.
В 3 часа пополуночи армия, имея только один Драгомиловский мост к отступлению, выступила одною колонною и в самом большом порядке и тишине проходила Москву.
Глубокая печаль написана была на лицах воинов и казалось, что каждый из них питал в сердце мщение за обиду, как бы лично ему причиненную.
Между тем, пройдя Москву, армия взяла направление по Рязанской дороге и расположилась лагерем при деревне Панки.
Когда неприятель приближился к Москве, тогда генерал Милорадович, командовавший ариергардом, заключа перемирие на несколько часов с начальником неприятельского авангарда королем неаполитанским, отступил не только без малейшей потери с своей стороны, но еще дал время многим из жителей выбраться из города. В арсенале оставшееся еще оружие тем временем было частью выбрано, частью истреблено. Наконец, оставя город, генерал Милорадович с ариергардом расположился в виду оного пред селением Карачаровым.
Генерал-адъютант барон Винценгероде с отрядом своим отступил по Тверской дороге. Между тем главнокомандующий князь Кутузов отделил отряд из кавалерии и некоторой части пехоты по Нижегородской дороге, дабы прикрыть государственные сокровища и имущество многих московских жителей, по сей дороге отступивших. Главная квартира в сей день была в селе Жилине. В ночь начался пожар в городе».
Tags: 1812
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments