Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

25 сентября. А возможно ли то, что Беннигсен столь зол на меня из-за того, что у него никогда на маняшек сил уже нет? А то ведь эта чаровница всё-таки растормошила меня вчера! Уж я и глаз не открывал – так она сама всё содеяла. А Беннигсен приходил ночью, да его и на порог не пустили – сказали: сплю я.
Впрочем, и впрямь поспал сладко. А Беннигсен точно: оттого и фанаберийствует злобно, что не может уже сего по возрасту своему. Никого ведь даже хотя и из маркитанток ни разу рядом с ним не видели.
Впрочем, пустое. Мне с ним детей не крестить, а распоряжения его само собою не проходят, обязательно моя апробация требуется. Как вот вчера: Милорадович с места не сдвинулся, покуда не получил от меня оную на приказание к нему Беннигсена. Тако оно и быть должно в армии порядочной, так оно у меня и будет, покуда жив я.
Зато с Остерманом наладились отношения. Он был у меня; говорили мы с ним долго: он был откровенен даже и по-родственному.
Его, по его словам, печалило, что я холоден к нему, чего причины он никак понять не мог. Уж не в том ли, что мало храбр он, заключается таковая? Я отвечал, что человек он прехрабрый, но при том и мало осмотрительный, как то с храбрецами и быть должно. Но прибавил к сему, что храбрость офицера и храбрость генерала – суть вещи разные: если офицер может позволить себе лечь на поле брани, и шпага его возится в землю, дрожа, и все назовут такую смерть прекрасною, - то кто, скажите мне, назовёт прекрасною смерть генерала, давшего разбить корпус свой, положившего солдат его, и оказавшегося убитым посреди разгрома сего? Если бы я, к примеру, был убит при Аустерлице, - кто бы счёл мою гибель героическою? Зато пятна на имени моём уже не смог смыть бы я.
На сие уверил он меня, что все разумные офицеры прекрасно понимают, что нет моей вины в аустерлицком поражении, ибо австрияки армию нашу в дураки выставили; но признал, что в случае гибели моей на меня же всех собак и спустили бы.
Хорошо говорили; высказался я так примерно: вся Россия славит его храбрость под Островно, так ж и я; однако давай-ка так на дело сие посмотрим: когда не ты говоришь: "Стоять и умирать!", а так диспозицию измысливаешь и войски свои организуешь, что то генерал неприятельский говорит, а умирают его солдаты. Нет! - замахал я руками, когда Остерман намерился что-то сказать: дело то было арьергардное, и действовал ты наилучше (тут я слукавил, конечно), ибо, как мы и позднее видели, плох тот арьергард, который выстоять не может в нужный момент. Я в общем говорю, на случай сражения линейного. В том, что мы выстояли при Бородине, есть доблесть и храбрость, но нет искусства: бились грудь у грудь до той поры, покуда у одного первого солдаты не кончатся. – Как же, а рейд Уварова? – се же образчик охвата стратегического, коего и Наполеон в битве сей не показал, искренно, как мне показалось, польстил он мне. – Эх, ответил я, как бы пораньше сие исполнить, покуда мы силы правого фланга на левом не порастратили…
Но в целом понял он меня; и не наружно то показал. Храбрость генерала не в том, чтобы стоять и умирать, а в том, чтобы манёвр измыслить, хотя и рискованный, но обещающие выгоды изрядные при успехе своём. А затем ещё и в том храбрость состоит командующего, чтобы замысел свой организовать так, чтобы никто не догадывался о реальной его цели; а до поры сносить хулы и интриги окружения своего безропотно.
Посмеялись мы напоследок и расстались.
А в словах моих больше смысла было, чем наружно виделось. И в самом деле хочу я вновь испытать приступ бешенства со стороны Беннигсена, генералов, ему подпевающих, да английского посланника этого, Вильсона. Ибо хочу отойти я далее. Не нравится мне позиция сия; да и дороги прикрывает она худо. Покуда французы не нащупали армии нашей надёжно, надобно передвинуться к реке Наре, где близ с.Тарутино позиция хороша, да и к дорогам в губернии южные поближе там: уж не смогут обойти нас, как здесь.
Много занимался организацией партизан ныне. Прежде всего – тактикой, им наипаче подходящей. Даже расписал это в некоем виде инструкции, кою отослал к Дорохову – наиболее успешному из партизан моих:
"№ 27
Словесное известие, вами присланное через казацкого офицера, что вы окружены неприятелем, не мало потревожило светлейшего, и потому приказал он вам объяснить предметы нижеследующие:
партизан никогда в сие положение притти не может, ибо обязанность его есть столько времени на одном месте оставаться, сколько ему нужно для накормления людей и лошадей.
Марши должен партизан делать скрытные, по малым дорогам. Пришедши к какому-нибудь селению, никого из оного не выпускать, дабы не можно было дать об нем известия. Днем скрываться в лесах или низменных местах. Словом сказать, партизан должен быть решителен, быстр и неутомим.
Сикурса вам теперь никакого прислать не можно, ибо кавалерия употреблена на разных отделенных постах. Дни чрез два ожидаются сюда четыре полка тульских казаков, тогда можно будет к вам послать значущий сикурс.
Если пленные вас обременяют, то сближьтесь к нам для доставления оных.
Равномерно желает светлейший князь иметь всякое известие письменно, а не словесно.
Вашему превосходительству не нужно все быть в направлении к Можайской дороге, вы можете и отойти по Боровской или Новой Калугской дороге, где французские мародеры разбивают наши деревни малыми партиями, как то в дер. Столбове, селе Рудневе и Белорусове. Посыланные отсель партии человек до 300 уже привели таковых пленных".
Действительно, Дорохов прислал тревожное донесение, что он находится от армии в 25 верстах и окружен неприятелем, которой, однако ж, по сказкам посланного, не в великом количестве.
Предписали ему при нужде отступить или к Милорадовичу, или уже к армии, по дороге в Калугу. Но дабы более не возникало самих мыслей об окружении летучего отряда нашего, то и надиктовал я сию инструкцию.
Сего же дни перебежавший из польских войск комиссар Ян Юндзил объявил, что французы вчерашнего числа приближились к Подольску и, не доходя оного, остановились в числе 6 полков пехоты, каждый от 600 до 700 человек, и 4 полков кавалерии от 300 до 400. Артиллерии при сем войске до 70 орудий. Сзади их до самой Москвы не имеет сей отряд никакого подкрепления, разве сегодня что подошло.
Сие явилось настоятельным подтверждением мыслей моих относительно необходимости отойти на действительно необоримую позицию, кою бы вот так, через Подольск, обойти нельзя было бы. Да и от главных сил Наполеона подалее быть надобно, чтобы в случае сражения авангард французский один против армии всей нашей оставался; Наполеон бы сикурса прислать не успевал никоим образом.
Собственно, сказано – сделано. Уже сего дня начал я переменять направление войскам, к армии подходящим, да и армию приказал к выступлению готовить.
Тут же примчался Беннигсен и стал мне выговоры делать, тем более что все эти распоряжения через его голову начальника штаба отдавались. Я его оборвал; он же потребовал созыва военного совета. На сие согласился я: армия уже будет готова выступить, позиции при Тарутино и Чернишне начнут оборудоваться уже сегодня, Милорадовичу отправлено предписание о переходе авангарда нашего к Красной Пахре, оставя передовые посты до рассвета на своих местах, которые потом отступят к сему месту.
Ну, о прочих заботах – как то, к примеру, о сборе для армии полушубков и сапог – упоминать уж не буду. Таких бумаг каждый день по дву и три десятков прорабатываю; каждая из них для журнала сего не интересна, а образчики показал я вчерась и второго дни.
Отписал под вечер уже письмо Катиньке моей. Вернее, продиктовал, дабы силы глаз моих для сего журнала сберечь, коий токмо самолично вести могу, втайне от глаз чужих.
"В 30 верстах от Москвы
Папенька поручает сказать вам, глубокоуважаемая и любимая маменька, что он вполне здоров. Наши «друзья» дают нам время, необходимое для того, чтобы немного оправиться. Хотя осень уже вполне наступила, но нам пока это не очень мешает.
Николай кн. Кудашев".
Но всё же приписал затем своею рукою, дабы не волновалась супруга моя:
"Я, слава богу, здоров. Мы оправляемся, и армия скоро будет сильнее прежнего. Детям благословение.
Верный друг Михаила Г.-Кутузов
Кудашевым очень доволен. Остерман, предоброй и прехраброй, с полчаса как вышел от меня".
Всё, иду спать. Завтра опять нервические припадки Беннигсена терпеть – на сие тоже сил набраться надобно.
Tags: 1812
Subscribe

  • О трактовке событий вокруг смерти князя Игоря

    А вот скажите мне кто-нибудь добренький, как, по вашему мнению могут быть совмещены следующие события и даты в непротиворечивый ход событий с…

  • Русские - повелители славян

    Интересные аллюзии к скандинавской мифологии предлагает внимательному читателю одна из самых известных русских былин – «Добрыня и змей». Конечно, в…

  • Русские - повелители славян

    Ещё на одно очень важное былинное свидетельство синтеза русов со славянами и прочими нативными элементами в ходе развития от догосударственных…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments