Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

12 декабря. Ну, свершилось с Богом! Первое моё утро в Вильне. В признанном ранге победителя. Вокруг столько восторгов и славословий, что и Бог знает как!
Чичагов встретил меня рапортом и поднёс городские ключи. Пыжится от гордости, и есть с чего: всё же город он взял, а теперь подносит мне. Но при этом весьма почтителен, и следа нет от той всенаглейшей позы, с коею он прибыл сменять меня на посту командующего Дунайской армиею. Что ж, дураком он не был; так что понятие теперь зримо другое: генерал, под командою у начальника состоящий, преподносит трофей оному начальнику. Всё по артикулу воинскому – соответственно и ведёт себя Павел Васильевич!
Обнял я его и облобызал трижды под «Ура» громовое и крики ажитационные высыпавшей на площадь публики.
ПРИМЕЧАНИЕ НА ПОЛЯХ. Позднее рассказали мне, что виленцы довольную враждебность проявили к вступавшим в город разбитым полкам французским. Как показали пленные, к Вильне они бежали, как давеча – кажется, уже год назад! – к Смоленску: в надежде на отдых, тепло и пищу. Откуда-то получился среди них слух, что русские остановят здесь своё их преследование и дадут им отдых от мучений. Откуда бы? – Наполеона я отпускал лишь без армии, да и раньше Немана никак отдыха им за остановлением марша нашего давать не мыслил. А может что и Вислы: после участия поляков в войне против нас невозможно допустить существование дальнейшее гнезда сих стервятников.
Но как бы то ни было, и в Вильне им не удалось ни подкрепиться, ни отдохнуть. Оказалось, что Наполеон лживостью бюллетеней своих сам навредил своей армии: здесь не знали об участи ей, даже о том, что она отступает, и вид толпы обмороженных оборванцев привёл их в ужас. Опасаясь в них грабителей, народ разбежался оп домам, запер лавки, а тех несчастных, что бродили по улицам и стучались в их двери, с отвращением гнали прочь. Да ещё и грозились приходом русских солдат. Впрочем, в этом все они – что поляки, что литовцы; подлая нация!
Между тем, нам тут достались большие запасы в почти нетронутых магазейнах! По приказанному мною подсчёту, оказались здесь ржи 14 000 четвертей, сухарей и муки 50 000 четвертей и весьма значащие запасы мундиров, ружей, сум, седел, шинелей, киверов и прочих комиссариатских вещей. Не обсказать, как рад я был! А уж представляю, как армия рада будет!
Чичагов же доложился пленниками: 7 генералов, 18 штаб-офицеров, 224 обер-офицера, 9 517 нижних чинов и 5 139 больных в гошпиталях. Да казаки, по докладу Платова, захватили 1 генерала, 30 штаб- и обер-офицеров и более тысячи нижних чинов, 28 пушек и очень много обозов.
Вообще, продолжая мысль о Чичагове, сказать надобно, что ныне произвёл он на меня благоприятное впечатление. То ли понял он, что есть война настоящая, то ли подкосила его так история с Березиною, однако осторожничал он передо мною безо всякой меры. Это уже позже, когда мы с ним уединились для беседы.
Поговорив, как обещался я в письме ему, о Тучкове, о поручике ставшем Акинфиеве, перешли мы к главному… к прощупыванию друг друга. Вижу, с внимание и почтением слушает меня, даже несколько порываясь поддакнуть – зримая разница с бухарестскою встречею! Он, видно, вящую вежливость мою по отношению к нему воспринимал за угодливость – вот уж смешно! хотя это многих ошибка, того же и царя тоже, - а ныне понял разницу меж нами. Которая прежде всего в истории состоит; а место в оной, как убедиться возможно оказалось в ходе войны нынешней, токмо разумом занять можно, а не нахождением в фаворе у сильных мира сего. Какой ты ни есть конфидент царя, а в потомстве останется он, как воплотитель души правления своего, да те, кто разумом своим в правление то поднялся. Все помнят Матушку Императрицу, а кто фаворитов её помнит, кроме сочинителей досужих побасенок исторических? Из тех кто и остался – так истинно умы незаурядные, украшение царству ея сделавшие – Алехан Орлов да Григорий, да Потёмкин, во всём великий, как в достоинствах, так и в ошибках своих, но государства Российского строитель первейший, да Платон Зубов, напрасно оболганный, ибо сам по себе ум незаурядный в нём. Жаль, рано разбаловала его Матушка; он бы немало мог дел государственных поднять – хотя и не в роде Потёмкина он был, но по своему ряду изрядно прошагать мог. Да и брат его Валериан – немалый воитель оказался. Прелюбопытно сие: как в зеркале преломилось царствование Екатерины – братья Орловы, из коих один воитель, а другой не сумевший воплотить государственную свою потенцию свершитель, - и братья Зубовы такие же. И прочие братья Орловы и Зубовы, кои в тени совершенной остались…
Впрочем, я отвлёкся. Беседовали мы долго; хотя несколько нервничали оба, но затем как-то сошлись на том, что войскам отдых надобен всенепременно. Он, зная наверняка о докладах Вильсона в мой адрес, всяческим образом уклонялся от разговора обо всём, что могло сойтись на политику послевоенную; впрочем, это он напрасно делал, думая, ровно мальчишка, что так хитро уводит меня от темы, ему скользкой; я не собирался с сим честным и благородным, но недалёким умом о политике говорить. Я же, вполне видя и усмехаясь внутренне потугам его, как раз вёл к тому, что могло бы стать общей позициею нашей: что армии надо дать отдых, поправить её и пополнить. Что-то в роде второго Тарутина; точно так же, впрочем, как и в первом, не преминуя постоянно тревожить соперника нашего авангардными делами и казацкими набегами, дабы постоянно мысль ему внушать, что за нами инициатива военная, а за ним – новый посыл Лористона с предложением мира…
Да ведь есть и вящие самые основания армию остановить! По ведомостям строевым последним осталось у нас из без малого ста тысяч человек и 622 орудий главной армии, что из Тарутина вышли, лишь осталось 27 464 человека и 200 орудий, а с теми, кто вне строевых числится – едва 42 000. Да я с Бородина больше вывел, из Москвы больше ушло! А теперь мне с этими слезами вместо армии предлагают ещё и Европу отвоёвывать? Да что о главной армии говорить: сам Чичагов к Березине после всех сражений привёл армию в числе 32 000, а ныне докладывает мне, что к Вильне подошло 17 454 с всего 156 орудиями. У Витгенштейна потерь меньше – да он в непосредственном преследовании и не шёл, - но тоже из 42 тысяч менее 35 осталось со 177 орудий. Конечно же, большинство из отсталых да больных наших в строй вернутся, по гошпиталям отлежавшись, в отличие от Наполеоновых; да ведь надобно на то им и время дать!
На том и сошлись мы: я с удовлетворением, а Чичагов даже с облегчением – мол, заговорил старика, не дал ему вовлечь себя в речи противу политики императора. Вот теперь и скажет он слова нужные Александру; а тот ему поверит, как верит вообще. А князь Кутузов вовсе ни при чём тут…
О предписаниях различных писать уж не буду: велю преследовать противника далее, чтобы нигде до самого Немана не было ему остановки, да и далее тож: Чичагову чрез Новые Троки на местечко Гезну, где по удобности переправиться ему чрез Неман, Витгенштейну в направлении к Ковне и перейти Неман ниже сего города, а Платову. Идучи меж ними, брать быстрее Ковну.
А Катиньке письмо большое отправил, вечером сидючи в бывшем кабинете моём во дворце генерал-губернаторском, в коем когда-то ни вечера без ужина или бала не проходило, кои так её радовали!
«Вильно
Я вчерась писал к государю репорт на поле верст за двадцать от Вильны и не мог на морозе тебе написать ни строчки.
Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, в той же спальне, с теми же мебелями, которые были, как я отсюда выехал, и комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Здесь в армии много верят приметам, — шестому числу, в которое много славных происшествий было. Бородино — 6-го, разбит неаполитанской король 6-го, разбит Бонапарте и корпус Неев истреблен 6-го, при Красном. Но что всего больше замечено в армии и в Смоленске, это то, что когда с большою церемониею вносили образ Смоленския богоматери в собор и поставили на место, тогда пет молебен, и при евангелии «и пребыстъ Мариам яко три месяца и три дни и возвратися в дом свой» — множество народу ужаснулось; и сочли, что со дня выноса образа к армии и до дня возвращения столько протекло времени.
Теперь фарса французская: Бонапарте проехал около Вильны, тайно, под именем Коленкура. Тотчас молодой француз, бывший в Вильне, сказал: «На, notre Colin court».
Все в письмах называют меня Смоленским, но я еще ничего не получил. Видно, куриер ищет меня в Главной армии, а я оттуда уехал к армии Чичагова, но сие не надолго.
Дни три назад было дело, где крепко в ногу ранен Павел Гаврилович Бибиков. Сейчас получаю письмо твое от 17 ноября и от Логина Ивановича, которого очень, очень благодарю.
Как описать ту радость, которую оказали виленские жители...
Детям благословение.
Верный друг Михайла Г.-Кутузов».
С новым титлом и впрямь нехорошо вышло: извещаюсь я, что ещё 6 числа награждён я был титлом князя Смоленского, все о том знают, а я из третьих рук узнаю…
Более ничего интересного не было. Разве что много работал с докладной запискою об новом устройстве армии и тыла, да то дела скучные, обыкновенные…
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments