Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Тайный дневник фельдмаршала Кутузова

15 декабря. Свершилось! Последние остатки уже не вооружённых французов всю ночь мелкими группами и поодиночке переходили через Неман. Казаки уже не отлавливали сих: брезговали. Вместо того Платов утром въехал в Ковно, где далее отслужил благодарственный молебен на городской площади.
Итак, война окончена! Война окончена за полным истреблением неприятеля!
Макдональда можно не считать: он практически окружён в Курляндии, и всё стремление его ныне – уклониться от Витгенштейна и утечь в Пруссию. Для того послал я Витгенштейна к Россиенам, дабы тот отрезал ему отступление.
По последним известиям, князь Шварценберг отступает соединённо с саксонскими войсками частию к Гродно и частию к Белостоку, отправив обозы и казну в Тыгочин. За ним послал Тормасова, дабы не оставил идти за ними по следам.
А Великой армии Наполеона больше нет! Я уничтожил её! Я, Боже мой, я! Возмог! Через препоны немыслимые. Чрез интриги и клеветы продравшись – я возмог! Противу всех почти, противу главнейших генералов своих, противу и царя! – возмог! Отставленный от всего ещё в июне, получивший армию деморализованную почти в августе, потерявший почти половину её в генеральном сражении, оставивший Москву! – возмог! Настоявший на передышке в Тарутине, всеми силами удерживавший Наполеона в Москве, а генералов своих от наступления на него, хулами сопровождаемый оставивший Малоярославец – возмог!
Господи Боже, сколь же милостив ты и славен! Не мог я возмочь всего того без Тебя, в неизречённой милости Твоей к России направлявшего руку мою! Не мне, не мне, но Имени Твоему обязана Россия своим спасением!
Плакал я сего дни и молился. Молился, а слёзы текли по щекам.
Мы победили! Каждый из нас, вплоть до воинов самых – есть спаситель Отечества! И я среди них первый! И думая о себе, как посторонний о постороннем, твёрдо понимаю: останется имя моё в потомстве.
Но отчего-то нет во мне ныне ни радости, ни тем паче гордости. Точнее, кто-то внутри меня испытывает сие – а я как-то опустошённо и едва не холодно наблюдаю за ним. Словно знаю я: тот князь Голенищев-Кутузов-Смоленский имеет все законные поводы для гордости – ибо возмог невозможное! С жалкой по сравнению с полчищами неприятельскими кучкою солдат не просто возмог победить врага, но и сделал это с неоспоримым результатом – а именно: полным уничтожением тех полчищ. И почти только за счёт стратегии своей, проводимой вопреки самым первым генералам российским, преодолевая сопротивление не врага лишь одного, но и их, и собственного же начальника штаба! Где были бы мы все, где была бы Россия, уступи я им и дай ещё одно сражение после Бородина? Не было бы России, корчилась бы она в муках позорного мира после бесславного поражения!
Всё так. Но у меня вместо радости и гордости – лишь опустошение. И странное такое чувство, будто свершил я дело своей жизни важнейшее. Наиглавнейшее. И… всё. И ничего впереди…
А ведь это не так! Мне ещё за мир побороться надобно! И не с кем-нибудь! – с самим царём русским… английским… И ежели выборю я мир, о котором думано так много – сколь много дел важнейших ещё свершить надобно будет! Армию переустроить, магазейны собрать, дипломатию нужно направить. Ах, отчего я не Потёмкин при Екатерине! Не в том, конечно, смысле, с какого он начинал – а в том, когда всесилен он был в государствоустроении, в политиках внешних и внутренних. Не так ещё и стар я; а ежели внутрь заглянуть – так и вовсе молод. Вся драма возраста в том состоит, что однажды ты вдруг видишь, что душа перестаёт стариться! Остаётся она в тех годах, кои Богом ли ей назначены, натурою ли – не знаю. Я вот себя по-прежнему не более как на 29 лет чувствую… внутри. А снаружи – тело, уже несколько дряхлое, болезненное, подводящее. Вот второго дни ночью с Маняшкою на радостях вновь… радовался. А наутро поясница опять заныла. Да глаз раненый то и дело то давит, то слезится, то обще одно с другим. Особенно когда ночью за бумагами засидишься.
И всё ж не столь стар я ещё, чтобы должность государственную не осилить! И содеял я в смысле воинском никак не менее Светлейшего. Он Новороссию для России приобрёл; я же – саму Россию спас. А матушка умела за заслуги награждать – и не орденами лишь да именьями, но – постами важными, где принесть мог человек пользу вящую Отечеству своему! И я бы принёс.
Но не стать мне фаворитом у государя нынешнего: слишком разные мы. Да, царедворец я, и в свете я обращаться умею, и в обществе блистать – всё так! Но видит Бог! – никогда я по-настоящему не согнул спины, никогда не предал своего кого, никогда не выгадывал себе имения низостями. Да, знаю, что многие, особливо молодые, - да что говорить, вон и кадеты корпуса моего обструкцию мне устроить пытались! – обвиняли меня в угодничестве перед Платоном Зубовым. Но обстоятельства мои таковы были, что приходилось искать милостей при дворе: до 50 лет прожив средь битв и при службе, не снискал я себе ни имения, ни полушки лишней. А Катинька, как все Бибиковы, отказывать себе не умеет, а уж как не любит! И оказался я, генерал заслуженный, к закату жизни своей нищим почти! Не захочешь, а обратишься к фавориту ради слова его перед матушкой императрицею! Так ведь и то сказать, что и обратившись, обрёл я в Платоне душу вовсе не подлую, а весьма и весьма достойную свершений великих. Это уж Матушка, капризная и эгоистичная по старости своей, разбаловала мальчишку, разукрасила его, словно куклу любимую – а сам он вполне душевно здоров был и с достоинством. А сколь интересны ему были рассказы мои! Жаль искренне, что и в самом деле скоро уж действительно разбаловался он; но не моя лесть ему тому причиною, кою я и не расточал ему сверх того, что любой правитель за должное почитает, - а лесть всех прочих. Я ли разве его, «Платона сего» достойнее древнего Платона назвал? Нет, нынешние хулители мои то сделали, кои затем самыми горячими врагами Платона стали, - чтобы лишь от себя презрение отвлечь…
А ныне кто фавориты у царя? Подлец Аракчеев. Высокомерный неумеха Чичагов. Все эти петухи безголовые Долгорукие и ему подобные. А Чарторыйский! Польский предатель во главе всех дел внешних империи Российской, но – личный фаворит царя русского! А Сперанский!
Да нет, никак мне в сонме величайших сих не оказаться. Хотя б и хотел я – эти павианы будут всеми силами изгонять из стаи своей того, коего истинные услуги Отечеству лишь посвящены и им одним поверяются!
А мог бы я дело не меньшее Светлейшего свершить! Он присоединил Новороссию; я бы потщился Царьград в лоно империи привесть, дабы Крест православный вновь над Святою Софиею воссиял!
Впрочем, досужее это всё… Просто вот сижу в непонятной печали своей, в день самой победы нашей, посредь войска ликующего и города, в коем по улицам ещё тысячи трупов врага повергнутого лежат, - и размышляю о том, что, как сердце чует, несбыточным останется.
Оттого и нет торжества на душе моей. Да, спасена Россия. Но не для того ли, чтобы жертвою закланною стать на алтаре торжества Британского?

КОНЕЦ ДНЕВНИКА
Tags: 1812
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments