Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Северное сияние

Тяжелый, сгущенный, как варево ненца, воздух.
Темно.
В темноте, в пряном портяночном духе, притих у тумбочки дневальный. Синий свет лампы у ружпарка вырезает страдальческие тени вокруг его глаз.
Разнообразные звуки царят за кругом синего света. Из взвода связи здесь, в нашем углу казармы, слышится лишь неумолчный, как прибой у Фиолента, храп. Кто-то бормочет во сне, кто-то отчаянно вдруг вскрикивает. Скрипят койки.
Находишься словно внутри огромного конденсатора, закоротившего на базу: так пронизан воздух разряжающимся напряжением тяжелого солдатского дня. Отдых короток: едва закроешь глаза, едва начнет отогреваться захолодевшая за день постель, как дневальный надрывно голосит: «Подъем!», и по казарме уже летит первая утренняя перекличка сержантов: «Первый взвод - подъем!», «Второй взвод...», «Первое отделение - подъем!», «Второе отделение...», «Третье...»
Новый день начался. Дробный стук пяток об пол, уже не скрип, а какой-то визг коек, звяканье блях, грохот сапог и – «Первый взвод - выходи строиться!»… «Второй взвод - выходи строиться!», «Третий...»
Штаны и гимнастерку застегиваешь на ходу; с вешалки срываешь бушлат, шапка и ремень еще в руке и, перепрыгивая через табуретки в узком проходе, несешься к выходу -
- еще на один ночь приблизился дембель. Твой дембель. Твой дом.
Потом - зарядка, развод, день занятий, хозработы, вечерняя прогулка и – «Отделение - отбой!.. Отставить! Медленно!...Отбой! Отставить! Отбой!..» И –
- «восемь часов личного времени»...
Ночь.
До туалета было метров двести. На тридцатиградусном морозе безумно далеко. За две минуты, что бежать туда, - да, не спортсмены тут собрались! - успеваешь так основательно замерзнуть, что долго еще дрожишь, забравшись, наконец, в постель и поджимая застывшие пятки.
А не бежать нельзя – на страже непорочности снега за углом казармы стоит тот же дневальный. Который выходит за тобой и смотрит, в каком направлении ты смещаешь свой мочевой пузырь. Ибо если утром около казармы обнаружатся желтые подписи – ох, в буквальном смысле! – наказывать будут его.
Однажды, когда я вернулся из очередной такой пробежки – где-то часов около трех ночи - и, сотрясаясь мелкой дрожью, торопливо залезал под одеяло, к нашему углу вдруг направился дежурный по роте младший сержант Ганыш.
Минуту назад, когда я пробегал мимо него, он зачем-то торчал на улице перед входом в казарму и что-то рассматривал на крыше, как мне показалось. Внимания тогда я ни на что, естественно, не обращал: единственным моим стремлением было поскорей забраться в постель - желания спать не отбивал даже мороз в нашем бараке, выстроенном еще перед финской войной.
Кроме того, у сержантов свои дела, в которые лучше не мешаться.
Ганыш подошел к нашему сержанту Нестерову и подергал его за плечо. Нестеров спал через койку от меня, и я отлично слышал горячий шепот:
-Серега, Серега... Вставай... Северное сияние хочешь посмотреть? Там северное сияние, Серега, идем смотреть.
Серега парень подмосковный, северное сияние он вряд ли когда видел. Ругнувшись мягко, по-домашнему, он поднимается. Да и сон ему, привычному уже, служилому солдату, не так сладостно дорог, как нам, «зелени», курсантам.
Хмыкнув – подмосковные имели гигантские комплексы перед московскими, но всегда изображали себя московскими перед прочей страной, - вроде бы и не удивившись, он выслушал торопливый шепот Ганыша. Потом поднялся и, накинув бушлат, вышел на улицу.
Некоторое время я старательно убеждал себя, что мне нет никакого дела до младшего сержанта Ганыша с его северным сиянием. Холод медленно отпускал меня, и сон уже начал тихо ласкать мозг своими теплыми пальчиками.
Но что-то в голове медленно ворочалось и не давало покоя. Сияния этого я тоже никогда не видел, и при упоминании о нем сразу возникала картинка из школьного учебника географии: стылое свинцовое небо, и над густо-синим морем - спускающиеся ленты, похожие на раскрашенные озорником тюлевые занавески…
Там еще киты были изображены – чтобы, видно, места в учебнике на лишнюю картинку не отнимать.
Это должно было быть интересно.
Хотелось самому хоть раз в жизни – раз уж так привелось - увидеть, пережить те восторженные впечатления, о которых я читал раньше в книгах всяких северных путешественников. Мешало только желание спать.
Но разве не выспимся мы в могиле?
И, покрутившись еще немного и, наконец, решившись, я сполз со своего теплого второго «этажа» и влез в сапоги. Попробовал разбудить приятеля своего Володьку Ольховикова, подергал его за ногу. Тот долго не мог понять спросонок, чего ради я его бужу, потом подумал и послал меня. В не очень отдаленное место, я его немедленно отыскал на собственном теле. Сообразив, что вряд ли его строение – тела, не места! – позволит так изогнуться… - блин, как же угнетают нас тут, в учебке, что элементарное посылание заставляет задумываться о направлении… - а что? – «Товарищ сержант, разрешите в туалет?» - «Ты уверен, что тебе именно туда надо? - «Так точно!» - «И сколько времени ты собираешься отнять у родины, чтобы пойти погадить?» - «Недопонял, товарищ сержант!» - «Воин! Ты должен вести боевую учебу! Чтобы научиться умело защищать Родину! А ты вместо этого гадить стремишься!» - любил, подлец, сержант Нестеров, такие диалоги вести!
В общем, сообразив, что Вовка имел в виду лишь грамматическую форму, я накинул бушлат и выскочил из казармы.
Небо было обыкновенным.
Я посмотрел туда, куда, подняв глаза, вглядывались сержанты.
Над казармой подрагивал какой-то белый туман, похожий на прокисшее – с «уплотнениями» - молоко. Совсем даже не красивый и не величественный. Не было разноцветных переливов. И свисающих с неба тюлевых занавесок – тоже не было.
Нет, здесь, над шиферной казарменной крышей, зрелище было неважным.
Вздрагивая, расползаясь потихоньку, висел над Лемболовом светлый студень, колыхался белесо...
Но было что-то завораживающее в этой картине. Что-то, что не давало оторваться. Задевало, тревожило воображение…
Может быть, та особая тишина, поразительная тишина, бесконечная тишина неба, снега и умерших на зиму сосен, теряющихся в тишине неба.
Может быть, тот легкий звездный перезвон, что чудится морозной ночью.
Может быть, то приближение к бесконечности и космосу, когда земля словно обрывается в бездонное, искрящееся звездами небо.
Не знаю.
Tags: Пешком по жизни, Я родился в СССР
Subscribe

  • Песенка в переводе с древнесеверного

    На тинге кольчуг жатва Хели Снопы собирает для чаек моря травы. Долети ты, чёрный вестник, До родимой стороны, Передай моей невесте - Не приду уже…

  • Папка

    А вот сам Гуди Косматый молчал, глубоко задумавшись. И чувствовалось в этой задумчивости большое сомнение. Если вообще не противоречие… - Что не…

  • Папка

    - А на что нам то место? – вроде бы нейтрально спросил старый Гуди. Вроде бы? Или нейтрально? Если первое, то политически крайне могучий соратник…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments