Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Латвийский анабазис

А надо сказать, что юношем я был бедовым.
Мужик! Сказал – отрезал!
Передумал учиться на механика обувного производства – и даже сессию весеннюю сдавать не стал.
Там, правда, был здоровенный элемент антисоветизма.
Старушонка по «Истории КПСС» (и на хрена оная история нужна мастерам кожевенных цехов?), седенькая, маленькая, крепенькая и злобная, словно полководец А.В.Суворов скрестился с еще не утратившим доверие товарищем Берия Л.П., посулила не допустить меня к своему экзамену. Если не возвращу себе ее благоволения каким-то там растопыренным конспектом о причинах раскола между большевиками и меньшевиками. Каковые причины были ярко освещены в работе «Шаг вперед, два шага назад», написанной тов.Лениным В.И.
За недостатком места пересказ работы я здесь приводить не буду, но можете мне поверить, что тов.Ленин В.И. исчерпывающе осветил очередные задачи российской социал-демократии в русской революции. Правда, оставалось непонятным, на хрена надо было ползать по чарующим глубинам разногласий между русскими социал-демократами (а также еврейскими социал-демократами, в количестве тоже 2 (двух) партий, польскими социал-демократами, закавказскими социал-демократами и какими-то еще… факт, что не было малороссийских социал-демократов – видимо, даже тов.Ленин В.И. в те годы еще не избавился от пережитков звериного великорусского шовинизма, ксенофобии и имперского синдрома)…
Что-то я запутался. В общем, на хрена было будущему мастеру каблука и подметки разбираться во всех этих дрязгах людей, которые могли собраться все вместе в одной маленькой комнате, но выйти из нее десятью разными партиями?
Вот и я тоже не понимал.
О чем в какой-то момент и было доведено до преподавательницы в сугубо ленинизированной форме: по форме вроде бы ничего, а по сути – издевательство.
Сувороберия большевичкой была старой закалки, этот оппортунизм мой сразу просекла. Но сделать ничего не могла: страна нуждалась в гиенах дрочильных машин, а орел наш Леонид Ильич тезис об обострении классовой борьбы по мере приближения к коммунизму уже отставил. И потому ей оставалось лишь бессильно клацать клыками модельного ряда зрелого ГПУ, когда я с необыкновенной горячностью осуждал идейные шатания Дана, Мартова, Гоца и тем более Либермана и яро клеймил ренегата Каутского.
Аудитория кисла, как капуста.
Теперь же настал мой колымский час. Конспект ее фантастических лекций по пономаревскому «кирпичу» у меня кое-как, но имелся. А вот зачем было выписывать из ленинских работ какую-то хрень, которая меня якобы так потрясла, чтобы я ее фиксировал на вечную себе память, - этого я понять искренне не мог.
Не будет конспекта – не допущу до экзаменов, победно наступал полководец бесконечно верного учения. Но я же и так все знаю, - недоумевал будущий герой обувного фронта, - спросите! Без конспектов не допущу, идейно отвечала Александр Васильевич Берия.
Но Мехмет-паша-еще-не-Пересвет гордо заявил: «Скорее небо упадет на землю, и Дунай потечет вспять, чем сдастся Измаил».
Внутренне, конечно, ответил, ибо опаску имел. Коммунизм пока что еще строили, и совсем перегибать палку не стоило. Такое вот неразрешимое противоречие советского человека.
И плюнул вообще на экзамены.
Да оно и так пора было жизнь менять. Что это такое? – на вопрос, где учишься, скромно отвечать: в Московском технологическом… А если собеседник попадался въедливый или просто безжалостный, и уточнял: а в каком? – еще более потупившись, ронять трудным шепотом: легкой промышленности… И отводить глаза от удивленного и даже чуточку брезгливого взгляда.
Нет, против самого швейного или там обувного производства никто ничего не имел. Но ты ведь гуманитарий! – удивлялись знакомые. Ты же какие очерки в «Юном натуралисте» публиковал! Тебя же в школе историчка боялась!
И что – я им должен рассказывать, как на экзамене по математике от отчаяния самостоятельно теорему Лагранжа доказал? (На высшую математику я тоже нечасто ходил, но математичка, в отличие от квазиБерии, меня любила, потому что видела какие-то от меня самого скрытые арифметические способности).
В общем, легендарное гнездо кудесников швейных машинок я и без истории с историей победоносного нашествия советской власти собирался бросать.
Но и погулять перед будущими тяготами и лишениями армейской службы – тоже хотелось. И я решил отправиться в Латвию. Покупаться, погулять, то, се…
Ну вот, обрисовав это полотно будущей битвы за урожай в латвийских лесах, плавно перейдем к самой истории.
А девушка, надо сказать, в то время была у меня одна. И жила на Бирюлево-Товарной, так что не вдруг и заедешь. А природа уже просто воем выла и в ножках у меня валялась, требуя распространить генетический аппарат по как можно более широким слоям человечества. Поэтому - что я там плел двум своим молоденьким попутчицам по купе – один только Б-г и весть. Он, говорят, все видит и все помнит. Я – не помню. Но поскольку в Латвию я ехал, облаченный в студенческую куртку Инъяза (у меня там друг-одноклассник учился), то примерное понятие о том бреде составить можно.
А вот трепался бы меньше, мог бы потом сыром швейцарским кататься по веселенькому женскому общежитию в тихом городе Олайне, центре латвийской химической промышленности…
К сожалению, времена тогда были дикие, нравы первобытные… потому основное противоречие социалистического общества вовсю разворачивалось здесь, в недрах гукающего колесами по стыкам поезда. Под безжалостным небом Псковщины разыгрывалась беспощадная драма, о которой ничего не говорило бессмертное учение истпартовской Мнемозины. Мальчику хотелось посеять генетический материал, а девочкам сперва хотелось замуж. Но столь блестящей партией эти скромные труженицы большой нефтехимии себя даже не льстили, а потому выходил я из поезда, обогащенный лишь бумажкой с адресом их общежития в славном городе Олайне.
А надо сказать, что была у меня еще одна страсть – очень мне хотелось ходить в спортивном костюме, у которого вдоль рук и ног шла бы белая полоса. В таких тогда ходили спортсмены сборной СССР. Столь дерзновения я уже не имел – что в плавании, что в легкой атлетике выше Москвы не забрался, - но когда в центральном универмаге Риги увидел такой костюмчик с полосками… Ох! Это потом уж ухари за «Адидасом» гонялись – а мне вот эта одна белая полоска беспредельно нравилась.
И купил я этот костюм. Что-то за 60 рублей.
А денег у меня всего было рублей девяносто.
Ну и черт с ней, с Латвией, решил я. В следующий раз погуляю.
Но я опять забыл про Всесильное, ибо Верное! В стране проигравшего меньшевизма нельзя было просто так купить обратный билет! Из работы тов.Ленина В.И. «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов» нельзя было узнать – и даже выписать в конспект, - как уехать в Москву, если билеты на поезд будут только через три недели. Если будут.
Зато в аэропорту выяснилось, что билеты на самолет есть!
Только рейс по этим билетам состоится через две недели…
Две недели – лучше, чем три. Хотя билет за 19 рублей – хуже, чем за 11. Потому как с 20 рублями в кармане шанс протянуть две недели в чужом городе есть. А вот с червонцем – уже никак.
…Вторую ночь я провел где-то в Дубултах. И даже в отдельной комнате. Без окон, в середине здания. На какой-то стройке.
Нет, в Юрмалу я не топиться поехал. Во-первых, душа моя еще радовалась штанам с полоскою (да, и рукавам, конечно!). А во-вторых, я и не умел топиться. Тем более, когда до первого глубокого места надо было прыгать полтораста сажен по колено в воде.
Просто решил: уж раз я тут – накупаюсь вволю!
В общем, это действительно было романтично – обойти весь Рижский залив по кромке моря. Когда бредешь кристальным утром между пространством и вечностью, и море покусывает за босые пятки – это романтично.
Только холодно.
И есть хочется.
Надо признать, наутро эта идея не казалась больше роскошною – провести ночь на пляже, вися над звездной бездною. Оказывается, гладить звезды ладошкою тянет тем меньше, чем холоднее становится. И одиночество как-то не приносит больше покоя. И сон теряет свои релаксационные свойства, и становится одним из видов пытки бесконечностью.
…Ну, на еду-то деньги еще были, так что под бодрым с утра солнышком жизнь снова заиграла красками. Более того, удалось даже отобедать в каком-то закрытом пансионате, куда я проник как бы отдыхающим, как бы с пляжа, в спортивном костюме – да, выходил размяться, лишь морду на входе надо кирпичом сделать.
Но вот ночевать пришлось на стройке. Под себя постелил дверь, другой дверью закрыл входной проем – зачем? Да черт его знает! И тихонько дал отдых исхоженным за день ножкам.
Вас никогда не будило среди ночи чье-то ошалелое метание в закрытой комнате и в абсолютной темноте? Тогда мне вас жалко. Вы не испытали настоящих эмоций! Вы еще можете бояться Фредди Крюгера, «Восставшие из ада» заставляют мурашки выбегать на вашу кожу, Альфред Хичкок для вас – не жалкий пародист, а настоящий мастер кино…
Это птица была. Что ей надо было в глубокий ночной час в моей комнате, как она туда проникла сквозь запертую дверь, почему решила разделить со мной одиночество – не знаю, а врать не буду. Возможно, Всеблагий решил все же дать распространиться моему генетическому материалу… но то ли это Он так гнусно подшутил, то ли в школе плохо учился и не узнал, что межвидовое скрещивание невозможно. А если и возможно, то потомство все равно будет бездетным.
Птица, видно, тоже задавала подобные вопросы своему летучему богу и уже представляла орду уродливых птенчиков без перьев, у которых уже никогда не заведется потомства, - но она забилась в угол и страшно кричала, когда я к ней приближался. И не улетала, даже когда я отвалил дверь от косяка и открыл ей путь к ретираде.
После нескольких неудачных попыток избавиться от шумного зверя я сказал: «И черт с тобой» - на вторую ночь в пути спать хотелось хотя бы и на двери и хотя бы и с птицею.
Ну, не в том смысле, конечно, да и в биологии я не силен – не знаю, где там у этих созданий соответствующее отверстие находится. К тому же вдруг это было самцом, а до таких высот извращений я не опустился даже и много позже, даже и после пяти бутылок водки за вечер…
Самое главное, что эта сволочь спать мне так и не дала! Периодически на нее нападала новая шизятина, она подскакивала с места и снова с криками и причитаниями начинала биться о стены и потолок. Но когда я вставал и открывал этой заразе дверь – она не-а! не улетала!
Под утро я был, как Мцыри. Крепче двух друзей с птицею я, конечно, не обнимался, но все остальное было в наличии – томление духа, измятость тела и усталость в покрасневших, как у чекиста, глазах. Собственно, под утро, когда рассерелось, я только и разглядел, что мой ночной ужас был всего только грязным мелким потомком динозавров, по несчастию не пришибленным тем метеоритом, что уничтожил безобидных тираннозавриков…
Что интересно, мцырятина эта и закончилась так же загадочно, как началась: когда я проснулся уже при полном утре, крылатой твари в комнате не было.
Дверь оставалась закрытой…
Так вот, ягоды.
Этаким макаром добрел я, кажется, до Яункемери – или чем там эта Юрмала кончается. А к тому времени я себе уже и цель придумал. Мне нужно было добраться до Кандавы.
Кандава – это такой городок маленький за Тукумсом. Это тот кусок Курляндии, из которого мы немцев до самого 9 мая 1945 года не могли выковырять. Мне он был родным по двум обстоятельствам. Здесь я два лета провел в спортивном лагере, когда еще плавал за «Малахит». И здесь мне так здорово лечили зуб, в местной поликлинике, что я, через сколько-то там времени сверления, натуральнейшим образом закатил глазки и решил отправиться к Вигвамам Прежних Охотников.
«А еще русский», - приветствовала меня латышский стоматолог, когда Охотникам все-таки пришлось обойтись одним.
В общем, лагерь спортивный там еще функционировал, и не могло же в нем не оказаться ни одного из тренеров, которые меня еще знали. Опять же и в генетику можно будет углубиться – не все же там старые поварихи!
О поварихах мысль неспроста была. Денег оставалось рубля три, а жить надо было еще девять дней. Как это сделать, я совершенно не представлял. То есть – к чему гримасничать и ковырять землю ножкою? – представлял: ночью с поварихою, на завтрак она кашку принесет, от обеда порцию не сможет не урвать, а на ужин, так и быть, можно и вместо ужина…
Жизнь положительно менялась в лучшую сторону!
Да… Если бы я не попал на пересменок.
Нет, то есть люди в лагере были. Но ни одного тренера, а только какой-то руководящий персонал. Который меня без размышлений и выпер, едва застал на подведомственной территории. Жалкие крики «Я свой, я буржуинский!» положительного эффекта не возымели.
И пошел я от лагеря вниз, к стадиону и бассейну. Хотя бы спать не под открытым небом, а в раздевалке. Лишь слабое утешение смягчило горечь поражения – от порога одного из латышских домов мне удалось стырить бутылку кефира. Латвия беспардонно наглела буржуазно, в ней молочники позволяли себе оставлять свою продукцию у дверей заказчика. А я был русский, и со мною, как таковым, был, как известно, Б-г. Вот и…
Одно утешает сегодня: может, я ту бутылку у той самой зубной врачихи и спер…
Чтобы не обуржуазиться вслед за латышами, решил дополнить обед чем-нибудь съестным. В универсаме на богоносца посмотрели с подозрением – свет голодных глаз приятно освещал щетину, выросшую за это время, - но ничего не сказали. Всесильное учение еще не проникло в поры их буржуазных душ, и взашей меня не вытолкали. А может, старший товаровед пописать отошел…
В общем, взял я буханку хлеба, подошел к кассе…
Такое бывает, если корабль вдруг ухает в промежуток между высокими волнами. Тело становится легким, мозг веселеет, а рот заполняется слюной. Это и произошло со мной перед кассою, когда я увидел там лоточек с шоколадками. Каждая клеточка организма забила ножками и заорала в истерике: «ДАЙ!»
- Цик макса? – севшим голосом осведомился я.
- Диудесмит сеши, - ответила оккупированная в будущем латышка. – Копекс, - затем зачем-то уточнила она, словно я был похож на шведа с кронами.
Из последних остатков чувства долга что-то пискнуло: ты что? Нельзя! Жить-то на что?
Цыц ты, животное! - хором рявкнул весь прочий организм.
И шоколадка сменила место дислокации.
Правда, кончилась она быстро. Без мучений и долгих слез. Причем поторопилась юркнуть в свой шоколадкин рай еще даже до того, как я дошел до стадиона.
Кефир додержался до вечера.
Хлеб должен навеки войти в их хлебные книги памяти своей героической обороной аж до следующего полудня…
Я, правда, оптимизма не терял. Мне надо было дождаться новой смены. С поварихами. Потому я регулярно наведывался в лагерь, а пока жил на стадионе. Точнее, около бассейна. В женской раздевалке. Что было естественно: здесь всегда чем-нибудь затыкали дырочки от любопытных мальчишечьих глаз, а потому по ночам в раздевалке не дуло. Не то чтобы по мужской ходили ураганы, но когда ночью лежишь на узкой деревянной скамеечке у деревянной же стены, а через щель к тебе в компанию просится холодный воздух, -
- нет, в женской раздевалке было значительно теплее.
Вот тут и появились они. Ягоды.
А что было еще есть? Деньги я героически берег. Позволял себе в день только булочку за десмит копекс. Кефир – и тот уже пробивал дыру в бюджете, а вести настоящую оккупационную политику в маленькой Кандаве я как-то не решался.
А потому утро мое начиналось с походов по местам боевой славы немецкой группы армий «Север» и 19-й латышской дивизии СС. Один раз даже ржавая каска немецкая попалась, до сих пор жалею, что не взял. Хотя и хотел. А на следующий день уже того места не нашел.
А не взял я ее, потому что старательно собирал пищу. Уж что там были за ягоды, сейчас не вспомню. Черника, наверняка, кажется, земляника еще, ежевика… В общем, как самка первобытного человека, часа через три я набивал себе желудок. Хотя особой сытости это не приносило. После этого я плелся в Кандаву, - кассирша стала меня приветствовать… молоденькая, вообще-то, булькала где-то там, под ягодами, беспризорная мысль. Я брал свой хлеб, вежественно говорил ей традиционный «паудиес» и отбывал в свою лесную резиденцию.
А вообще, если забыть о голоде, жизнь та была по-настоящему бодисатвенной. Утром общаешься с природою, ешь экологически чистую пищу. Днем балдеешь в положении единственного хозяина бассейна – из местных туда ходили только мальчишки, а с ними мы быстро нашли общий язык, когда я крутанул оборот с десятки, а потом дал им несколько уроков прыжков в воду. Так что наплавался я всласть, как в Майами.
И когда приехала новая смена, я даже испытал чувство недовольства. Майами у меня отобрали, жилье в раздевалке – тоже, а поварихи… И с чего я решил, что они будут молодыми?
Горшкова моя, тренер, не приехала, был Круглов из другой секции. Он во мне участия не принял, в лагере мне все равно жить было нельзя… покормили пару раз, да душ горячий принял…
Да и куда меня такого – со щетиною и повадками голодного хомо хабилис? Все же, хоть память и не умирает, но деткам местным было максимум по пятнадцать, а мне уже девятнадцать – дядька совсем.
Так что единственная, с кем я сердечно распрощался, была ставшая почти родной кассирша. Жалко, что…
Ну, ладно.
Tags: Пешком по жизни, Я родился в СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments