Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Третий раз в Петербурге

А надо сказать, что Петербург я не залюбил сразу. Как вышел с Московского вокзала, посмотрел на этот так называемый проспект… моя улица его шире – так и не залюбил.
Вернее, тогда ещё было никак. Но дёгтя в бочку добавил таксист, который ответил на вопрос, что это там золотеет остренькое:
- Адмиралтейство! – грубым голосом. И добавил, словно желая дополнить негатива:
- Если это вам о чём-то говорит…
Куда нам, трем московским студентам! Разве мы могли что-то знать про это!
А уж потом, когда мы на этом уроде ехали к этому несчастному Адмиралтейству, которое, на поверку сказать, было обычным нашим лефортовским домиком, только с колом сверху…
В общем, не занравился мне Петербург…
А потом ещё больше.
* * *
- Лена! Нет! В Ленинграде? Это Саша! Да, тот. А где? А телефон?
* * *
Синий, свет над дверью. Скрип кроватей, невнятное бормотанье. Одиноко тикают часы, минутная стрелка, пораздумав, перепрыгивает выше. Дневальный у тумбочки опустил нос.
Пихнуть надо мусульманина, скоро уже старшину поднимать.
В старенькие рыхлые ноздри смирно посапывает прапорщик Савочкин. Знаменитый мгновенно изученным под его руководством армейским принципом: что бы ты ни делал, на вопрос, что ты делаешь, отвечай, что делаешь (или не делаешь) по приказу начальника тыла майора Синего. То ли Синий – это прозвище было? В общем, в любом случае фамилия соответствовала его излюбленному роду занятий.
Жалко будить. Гора гуманизма гнетёт. Хотя Савочкин…
- Старшина... Старшина, вставайте. Подъём щас…
- Н-м? А-а, аха, аха, встаю... Иди, замкомвзводов буди.
Пауза.
- Старшина, подъём счас. Вставайте.
- Ну-ну... Встаю, встаю уже. Иди.
- Есть, старшина.
- Да стой... - зевает. - Сегодня командир с обходом будет, знаешь?
- Так точно, старшина.
- Аха... Готовься, не дай бог. Ты, вроде, в дивизию сегодня едешь?
В дивизию – это значит, в Питер. Какие-то спортивные сборы. А я тут как раз крайне далеко гранату метнул – лучше всех в полку. Чего удивительного? Я перед армией на Москве плавал. Плечевой пояс развит.
А может, чего не так записали. В нашем взводе есть один лось по прозвищу Мамонт… Но лишний раз из полка вырваться, в Питер съездить фактически гражданским. Одному, и на паровозе…
- Должен, старшина. Как наряд сдам, могу ещё на семичасовой успеть.
- Ну-ну, - многозначительно кряхтит товарищ прапорщик. - Смотри, чтоб все нормально было. Сам наряд приму...
Малый эрмитаж кончается.
- Разрешите идти?
- Давай, иди. Да замкомвзводов подыми, пять минут осталось…
Он ещё мне напоминает!
Солнце, как красный мячик. Небо. Прогромыхал пыльный грузовик, повесил за собой серое облако. Сзади зелёные ворота со звездами, впереди... Ох, впереди!
Илюха, из автороты, толкает в бак:
- Ну что, порулили? Долго стоять-то?
Бьётся далёкий перестук в тесном лесном коридоре, протоптанном чёрными промасленными шпалами. Поезд блестит красным рылом, словно взмок от долгого бега.
Хорошо, можно брякнуться облегчённо, вытянуть ноги, почувствовать себя гражданским среди гражданских.
Вокзал. Метро… «Осторожно, двери закрывают»!
Вот дураки, по-человечески сказать не могут: «закрываются»!
Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин, девчонки, прыгающие через скакалку.
Собака гоняет негодующих воробьев.
- Привет, Лена! Ты как?
Да, исчез. Да, не хотел тебе говорить. В армии. Как так? Да бросил.
Из-за тебя, надо было сказать.
Не сказал.
- Ты совсем вернулся? Уже?
- Нет, на сборы. Так хорошо Горшкова гоняла, что теперь гранату дальше всех кидаю…
Смешок.
Горшкова – великий тренер. Старшине Савочкину до неё – как до неба. Ленку она в свое время выгнала из секции за слабую терпеливость. Я ненавидел все эти симуляторы (50-100-150-200-200-150-100-50 с пятисекундным отдыхом между заплывами) не меньше – но я больше терпел. А её Горшкова вышибла. Ленка ушла в «Динамо», стала прыгать в воду. Теперь у неё позади Монреаль и олимпийская золотая медаль, а у меня – телеграф, завод самолетов, институт лёгкой промышленности, первенство Москвы в Зеленограде, как верхний предел спортивной карьеры… И площадка перед ипподромом, слёзы мамы, бритый колкий череп и –
- «Отправляюсь на царскую слу-ужбу»…
То есть нет, тогда этих слов и знать невозможно было, а звучали слова этого марша совсем иначе: «Во дворе расцветает акация…»
- А надолго?
- А надо? Так я дезертирую!
- Ой, дурак...
Свет… Сиреневое солнце. Дома, деревья, небо!
Я нашел её, Ленку, уже после её великого Монреаля. Когда одна подружка, написавшая заметку в газету, сказала, что там в гонораре дают аж двадцать пять рублей! А ты, дескать, помнишь, как сочинение написал по Толстому, аж Ася плакала!
Ася Михайловна была наша литературша и русскоязычница, которая меня вечно гнобила. Полгода склоняла за то, что написал слово «асВальт» с буквой «в». Но за сочинения неизменно ставила «5». Хотя я безбожно нарушал авторское право всяких критиков, которые сочиняли свои мнения специально для меня.
Я позвонил в «Спортивную Москву» и сказал, что могу взять интервью у олимпийской чемпионки Ленки. А потом позвонил ей и сказал, что мне «Спортивная Москва» поручила взять у неё интервью.
Она не хотела.
- Ленка… - сказал я глубоким голосом.
К тому времени мы массу раз спели «Черного ворона» на кухне у Косули, где я вёл низкую партию. На слух никогда не претендовал, но если напрягал грудные мышцы, то и без всякого слуха стаканы резонировали.
В общем, согласилась она. И я заработал я аж семьдесят девять рублей.
А затем тот самый лысый череп, жаркий вагон, стылый барак в Лемболово, подавление восстания в Перемерках, поиск побега из Васильевского Мха, сбор тел на болотах Максатихи – и метание гранаты лучше всех в этом драном полку…
Не помогло интервью. Не вернулось детство.
Да и сам я – её ли я хотел полюбить?
Или олимпийскую чемпионку?
Сидит, что-то читает.
- Занимаемся?
Внимательные глаза. Чуть-чуть недоумения.
- Извини, из Калинина ехал. А потом не сразу отпустили.
Вернее, вовсе не отпустили. Из ленинградского полка, куда нас определили на временное довольствие. Хорошо, казармы старые, царские… Была возможность просочиться - тем более что меня тут не знают.
- Термех, значит?
Распахнутые глаза.
- Не решается?
Независимые глаза.
- Знаком. В давно прошедшие времена. Зарок давал: сдам - женюсь.
- Ну и как?
- Не женился.
- Намёк?
- Зачем?
- А зачем я тебе?
Что ответить? Что ни скажешь – всё будет глупо…
Ещё глупее – развернуться и уйти.
Старые пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный милиционер на перекрестке. По реке, гудя и шараша гуляющих «Эвридэем», натужно ковыляет неизвестной породы пароходик. Робко тыкаются в камни набережной жёлтые окурки.
Постояли немного на берегу, поговорили о реках, о пароходах, об окружающей среде. Потом совершенно случайно положил руку ей на талию. Она увлечённо рассматривала что-то на противоположном берегу.
Что там можно было рассматривать? Та же Ордынка, только вид сбоку.
Помолчали. Мимо демонстративно прошлёпал ещё один пароходик, смело разнообразя репертуар «Вони-М» произвольными объявлениями. На палубе курили.
Всё спугнули три сморщенных дядьки. Мрачный взгляд на них не подействовал, а без разрешающего пребывание в городе документа наводить среди них порядок было фактически невозможно.
Одни из дядек полез в оттопыривающийся карман.
И что им в Питере – места мало?
* * *
На набережной Финского было почти пусто. Лишь на берегу спал какой-то мужичок, натянув на лицо кепку. Нога его в замызганном ботинке мелко шевелилась. Странный, должно быть, сон. С убеганием.
С того места, где ещё лежал асв… фальт, спящего внимательно рассматривали два милиционера. Потом один из них начал приближаться. Паодошёл. Тронул. Пьяный невнятно замычал, вяло отмахиваясь.
И что делать с этой любовью – было совершенно непонятно. Копаться в былых чувствах, лёжа в снегу перед зажатой в лесу бандой и изобретая из себя героя-панфиловца… Как ты любишь эти свои выкопанные чувства! За полтора года в казарме всё было уже измечтено, изобретено и выдумано… э-э, вспомнено.
А потом от тебя тихо отстраняется девушка, которая, как ты давно придумал, должна тебя залюбить…
Было тихо и сонно. Изредка у площадки останавливался автобус «Интуриста», вываливал пёстренькую кучу взопревших иностранцев, которые с любопытством глазели на залив и на парочку, сидящую на набережной, и снова всё стихало.
Было противно и глупо. Она не уходила, хотя должна была бы. Я не уходил, потому что этого нельзя было делать.
Сзади нависал город. И надо было ещё добраться до казармы за Исаакием, где разместили заезжих «спортсменов». Там, поди, не хватятся ещё долго – нет ничего лучше, чем быть чужим бойцом в чужой воинской части! Но туда надо добраться. А в Питере к вечеру начинают лютовать патрули подлых мореманов. И если пехотный – хоть я и не пехотный - угодит к ним в лапы, то губа обеспечена. А тебе при желании могут и дезертирство пришить – находишься дальше, чем в ста вёрстах от своего гарнизона, и без единого документа!
Начинало темнеть. Кретинское строение «Прибалтийской» засветилось. Всхлипывали волны.
Ленка затаённо улыбалась, подняв лицо.
Я поймал, наконец, её руку и положил тёплой ладошкой себе на глаза. Ладошка несмело пригладила мне лоб...
* * *
Я сидел на мокрой, усыпанной росами траве под насыпью железной дороги. По левой штанине деловито ползла божья коровка. На тёмно-зелёном полпути она остановилась, расправила крылышки и пропала.
Всего лишь солдат, опять. Всё кончилось...
Надо, чтобы кончилось.
«Ты не вернёшься», - сказала она.
Или приказала.
Но она ведь погладила меня…
«Ты меня не любишь»,- сказала она.
Или приказала.
Не любишь... Нет... Любил. Может быть, никого ещё не любил так, как её. И никогда никого так не полюблю.
Иначе – возможно. Но так… Так… Беззаветно и безнадёжно…
Я очень её любил.
Нет... Перетерпеть. Пережить эту привязанность... Забыть. Не писать. Не ждать. Не возвращаться. Забыть...
«Ты не вернёшься».
Это был приказ.
А теперь хочется узнать, что было бы…
Tags: Пешком по жизни, Худлит
Subscribe

  • Иммер ли локт дас вайб?

    Есть в немецкой поэзии прелестная строка: "Und immer lockt das Weib". В смысле - всегда нас женщина манит. И вот тут возник вопрос: когда именно…

  • Обращение к мужчинам по поводу Женского дня

    Дело это было на зоне. На какой – не вспомню. То ли в Перемерках… Там было много разговоров о бабах: аккурат у самого периметра стояло женское…

  • Был он великим повесою...

    Оригинал взят у eregwen в Был он великим повесою... "Герцог Орлеанский показывает свою любовницу", Эжен Делакруа, 1825-26 г.:…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments