Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Вторая новелла о любви

Туман по логу стлался густой и низкий. Так что ноги пониже колена, казалось, были отрезаны.
Над белым этим варевом встревожено пялились вдаль одноногие деревья, словно ждали опасности.
- Зябко, однако, - под нос пробурчал Семён.
- Ништо, - отозвался Прохор, перебрасывая ружьё в другую руку. - Солнце выйдет, так ещё жарко станет...
И усмехнулся про себя, поймав вдруг второй смысл этого слова. Да, как бы в самом деле жарко не оказалось. Намудрили, вишь, генералы. А теперь трюх-трюх занимать позиции…
А егерям в первую линию. И ладно бы с линейными встретиться. Те прут вперёд, на пехоту навалятся, а ты своё пострелял по ним, в сторонку подался – и спокоен. А то хуже нет, чем вдруг сталкиваться с вражьими фланкёрами или разведчиками. Тут же начинается суматоха, под огнём приходится бегать или ползать, искать позицию… а ружьё перезарядить некогда. Да пока зарядишь - уж тебя или подцепит, или какой-нито ухарь с тылу наскочит...
Сегодня их отделение взводный разбросал вдоль берега. И уго¬дило так: роте - идти на самое лево, а им с Семёном – на левый фланг роты. И держаться. Пока приказа не будет. А не будет, то вечером, сказал ротный, можно отходить на Строгань. Кто жив останется.
- Чево? - спросил вдруг Семён.
- Да, говорю, привиделось, вишь, офицерам, что хранцы здесь пройдут. Да надо оно было, хранцам-то - они эвон на Соловьёву переправу чешут, силой всей... А она, почитай, верстах в десяти отсюда…
- А и ладно, - рассудил Семён. - Оно нам-то и лучше. Всё в перепалке не будем. А вечерком вернёмся, у каптенармуса по шкалику получим за службу царскую. Да только вряд оно так получится. Видал, как ротный из штаба прискочил? Небось узнали чего, али приказ какой вышел...
- Знамо, - помолчав немного, ответил Прохор. - Только и ротный наш...
Шаги глухо доносились сквозь туманный постил.
- Ты это, Прохор, - сказал Семён. - Не очень-то… С ротным. По военному-то времени... сам знашь...
Ротный, суетливый чернявенький коротышка, за какие-то там свои барские грехи задержавшийся в нижних офицерских чинах, с самого своего назначения в их полк отчего-то невзлюбил Прохора. Хотя, казалось бы – унтер. И в полку с самого формирования. Да австрийский поход за плечами. И прусская компания.
Ништо, думал Прохор, перемелется - мука будет. Пока война, ротный особо не выкобенивается. Война, она всех роднит. Ежели, к примеру, вместе под пули идти, так и на последнего солдатика с надеждой оглянешь¬ся. Глядь, да выручит. А нет, - так на миру и смерть красна. Хошь и недворянского рода солдатик тот будет. Смерть всех равняет, и ядро голову отшибает одинаково - и офицеру, и солдату...
А после войны кого-нито из них двоих, да не будет: либо ротный на повышение пойдёт за нрав свой собачий, либо убьют кого... Помирать Прохору, однако, не хотелось. И он предпочитал думать о том, что после нынешнего к ним пришлют дельного командира - такого, какой во второй роте…
Позиция им попалась замечательная: по-над речкой, под ивами в прибрежных кустах. Берег был на взгорочке и очень удобно испластан лощинками да ямами. А речка изгибалась так, что любой враг, разворачиваясь, к ним с Семёном боком провёрнут будет.
Прохор понимал уже в этих делах. Хаживал к Ольмюцу, был и под Эмсом. Да и доля егерская к тому приучала – правильно позицию выбирать. Кто того не умел – давно уж глазыньки прикрыли, под ковыль легли…
С Семёном они разошли на двадцать шагов. Ежели что, помочь друг другу можно.
Расположившись, Прохор прилёг под взгорочек. Прикрыл глаза.
Тут же, словно ждала за калиткою, перед взором появилась Марья. Заулыбалась, заластилась.
Прохор представил её без рубахи. Тут же подкатило сладким. Но мыслена баба захихикала стыдливо, и теперь явилась вовсе в сарафане.
Он ухмыльнулся. Стыдись-стыдись… а то не сама позвала тогда солдата до сеней. А там прильнула вдруг, прошептала: «Люб ты мне…» И повела ввечеру на подворье барское.
А подворье – что подворье? Барина нет, снялся куда-то. До Калуги, сказывали, где у него ещё поместье. А тут управляющего оставил, да слуг несколько – за добром надзирать. Да вот, ежели войска какие, на постой их определять, да имущество от них беречь. Солдаты постойные – кому в радость? А куда денешься? Вот и расположили их по избам крестьянским.
Поснедали, посидели. Хозяину пуншу налили. Да какого пуншу! – бабьих слёзок! Савельич сам поджигал, да так первую в себя и опрокинул, нимало пламени белого не загасив. А хозяйка в трёхпольной понёве вкруг стола увивалась да отчего-то на Прохора взгляды быстрые бросала. А там и в сени позвала, когда уж и хозяин от чистогона маркитантского языком ворочать худо стал…
Прохор-то себе цену знал, конечно, - статен. Ещё генерал Дохтуров в пятом годе изволил «молодцом» назвать. Да всё ж дивно – не было ведь ничего сговорено меж ими! Сама повела его!
И там уж не хихикала стыдливо, а жарко, жадно обвивала его, постанывая каким-то горловым мявом, когда укалывалась голым телом о какой-нибудь крючок на солдатском мундире. И странно, страстно, не по-русски впивалась губами в губы. И отдавалась яро. Будто после долгой разлуки – и в последний раз…
Ах, как сладко было с нею!
А потом, уже одеваясь, она сказала: «Мы ещё увидимся…»

* * *

Выстрелы обрушились внезапно. Вот только что вроде никого и не было на том берегу, ан глядь – уже пылят колонны, а за ними пушки разворачиваются. А Прохор вроде как сомлел? Пропустил подход силы вражеской. Ротный, поди, заметил. Будет после боя кулаком махать… А и ничего. Зачем с пуста позицию раскрывать? Вона пушкари ихние как раз сюда направляются, батарею развернуть хотят. Вот тут мы с ними и повоюем!
Он лёг на живот, проверил штуцер. Подсыпал пороху на полку. Приладился к тому, как целить будет. Хорошо бы офицера снять. Ни хрена не разберёшь у этих хранцев, кто из них кто! Все попугаями разнаряжены, эполеты у половины армии, мундиры в галунах так изукрашены, что и не поймёшь, офицер перед тобой или кто…
Внезапно раздался близкий, гулкий и сочный звук. Дурак Сенька, рано стрелять начал! Сейчас отправят нам своих фланкёров на свидание.
Свидимся мы, говорит, ещё. Откуда? Дороги солдатские знаешь, какие? Редко когда два раз в одну деревню заводят…
Но очень лестно было Прохору думать о том, чтобы исполнилось её предсказание… Оно и так-то дорога солдатская едва ли опять в то же село завела бы. Да можно было хоть весточку послать. А там и сговориться как-нибудь…
От ведь баба, а! Один денёк-то и побыли вместе, разок всего и полюбились… ну, два. А как присушила! Эх, живу бы остаться. А после войны, Бог даст, чего бы и придумал. Два пальца, например, отстригут хранцы сегодня – вот и не строевой. А два пальца что? – два пальца ерунда. Да ежели ещё и медаль какую… Околоточным можно запросто пристроиться! И к ней, к Марье! Изволь-ка, баба, замуж! За кавалера. И что, что мужняя? Мало ли, что случается. Мужик – он и есть мужик. С солдатом ли ему ровняться?
А любы они друг другу до кровиночки, уж оно видно.
Придумаем что-нибудь.
Прохор вздохнул. Ладно. До того ещё дожить надо. От этих вот отбиться, что на том берегу…
Точно, надурил Сенька! Вон хранцы в ответ по нему палить начали. А пятеро к берегу перебежками смещаться начали. Теперь не зевать. Сейчас залягут, тут мы их и…
Ружьишко у Прохора было старое, при¬стрелянное, он был в нём уверен, как в отце родном. Задержал дыхание, подождал, пока выбранный им француз остановится. И выстрелил.
Сквозь клубы порохового дыма увидел, как француз подпрыгнул по-заячьи, странно всплеснув руками, и упал. Тут же залегли и остальные враги, лихо¬радочно водя дулами ружей в поисках стрелявшего. Похоже, они не заметили его дыма за кустами. Ладно, это ненадолго. Но ещё одного он благодаря их промашке на тот свет выцелит… Вон того, что поднимается на колено, выставив вперёд ружьё. В штыковую, что ли собрался, рукосуй? Короткие усы вражеского солдата торчали щёточкой. И они всё вырастали в сознании Прохора, пока он целился, - словно в офицерскую трубу подзорную заглянуть. Эх, такую бы к штуцеру приспособить! Цены бы не было! Это как с трёх шагов стрелять!
Впрочем, странность с усами не помешала Прохору положить пулю прямо в грудь врагу. Тот, не успев встать, уткнулся в землю.
Эх, паря. И кто тебя звал к нам...
Остальные подались назад.
Теперь надо бы сменить позицию. Теперь уж точно увидели. Сейчас навалятся. А Семён как раз замолчал почему-то. Надо сбегать, посмотреть. Хотя, скорее всего, ясно всё с солдатом. Но, даст Бог, раненый лежит… Тогда можно с ним отойти. Дескать, раненого в тыл. С другой стороны, ненадёжно. Ротный – скотина та ещё. Вполне мог повернуть дело так, что нелюбимый им унтер просто бросил позицию. Был же приказ: раненых в тыл не таскать, разве что у самого заряды кончатся, возобновить надо. Тогда заодно. И сразу – обратно.
А что ротный мог перевернуть всё именно самым злым образом, Прохор не сомневался ни мгновения.
Впрочем, вопрос решился сам собой. Семён лежал, упав головой прямо в речку, и вода весело уносила рыжую струйку крови. На Прохора глядели только подошвы его сапог с налипшими на них комьями земли.
Не успев ни о чём больше подумать, он по¬тянулся за Семёновым штуцером. Руки сработали прежде головы и сами начали заряжать его. Теперь у Прохора два ружья. И новая позиция. Ещё повоюем!
Привалившись к обратному склону пригорка, он тихонько по¬курил свою носогрейку, разгоняя рукою дым и изобретая различные хитрости, чтобы хранцы его не задели, а он их как раз – наоборот. Но ничего так и не придумывалось. В общем, самое хитрое – разом из обоих ружей пальнуть и снова под защиту ив отползти.
Так он и сделал. Не одновременно, конечно, собачки дёргал, но два выстрела спроворил с малым промежутком. Одним попал, хотя, похоже, только ранил. Неважно – главное, бусурмане эти теперь подумают, что тут целое отделение залегло.
Тем временем бой разгорелся по всей линии. Зашагала пехота. Вдалеке выметнулись казаки, но французы довольно удачно пальнули по ним, и те отвернули в сторону. А на том берегу, прямо перед Прохором, уже основательно развернулись артиллеристы. Да много! Шесть пушек и две гаубицы. Рота! Серьёзное дело!
Им, конечно, не до Прохора, они по тучковским ухарям-братишкам бьют. Ну, сейчас он хранцам обедню попортит…
Осторожно выглянул - как раз вовремя. Из-за позиций пушкарей вышли человек пять французских пехотинцев с ружьями наизготовку. Явно по его душу. Залягут на том берегу и не дадут головы поднять. С пятью выстрелами против одного можно чувствовать себя уверенно.
Но он не стрелял. Рано. Французы были слишком далеко, чтобы надёжно в них попасть. А Прохор не имел теперь права промахиваться. Поэтому он, усмехаясь, лишь наблюдал за тем, как враги вдруг рассыпались, присели на колено, бойко крутя головами и поводя стволами своих фузей. Ага, они его потеряли! Ну, пусть подойдут, будет им подарочек…
Решив, видимо, что все события прошли и враг убит, французы поднялись и осторожно приблизились к своим лежащим на берегу ручья товарищам. Прохор усмехнулся ещё раз.
Он тихонько скользнул на дно лощины и закусив губу, словно это могло сберечь тишину, хоронясь, едва ли не ползком перебрался на новую позицию. Отсюда враги оказались совсем близко. Шагах в тридцати, как на ладони. Они что-то лопотали, наклонившись, над трупами.
Прохор задержал дыхание и плавно потянул на себя собачку. Грохот выстрела раздался как обвал, над кустом, что его прятал, поднялся сизый пороховой дым.
Прохор не стал ждать, чтобы посмотреть на результаты. Он ходко бежал - даром что на четвереньках опять - к своей основной позиции. Здесь сразу схватился за своё родное ружьишко и лишь тогда выглянул, прицеливаясь.
Французы залегли лицом к его давешнему кусту. Один из них как раз выстрелил, повесив над собой сизое облако.
Тот же, в кого целил Прохор, лежал на боку, подгребая под себя руками, и громко кричал. Под его грудью расползалось кровавое пятно, которое тут же впитывалось в рыжую землю.
Прохор ругнулся про себя — не попал всё же! Но рассуждать было некогда, если он хотел французов ошеломить - а он этого хотел. И выстрелил в того, кто был поближе. Снова не стал смотреть на то, что получилось, а кинулся влево. Там залёг и начал перезаряжать об штуцера. Осторожно выглянул. Второе тело в синем мундире не шевелится. Оставшиеся забегали, разворачиваясь в сторону бугра. Где уже никого нет.
Прохор выстрелил снова, и ещё один солдат противника вскрикнул и упал, зажимая рану на шее. Пожалуй, не жилец. Один из оставшихся в живых что-то выкрикнул и рванулся назад. Прохор пальнул в него, но на этот раз не попал. Последний француз тоже ходко отбегал к своим пушкам.
Снова перезарядить. У врагов на батарее суетились. А вы чего хотели, нехристи! На Рассею кто приходит, обратно редко жив выбирается! Сейчас мы офицерика вашего подцепим, и вообще всё хорошо будет!
Подцепил. Хотя далековато было. Забегали на батарее, как петухи. А что, похоже! Красные султаны ровно гребешки петушачьи.
Выцелил ещё одного. Эх, не видит никто! И трофеев не подобрать. Чтобы предъявить ротному. А хоть самому полковому командиру, майору Степанову. Вот бы ещё зарядный ящик у залётных этих подпалить. Может, с этим и на «Егория» хватит. Тогда хрен ротному! – с георгиевским крестом его пальцем тронуть нельзя! И жалованье на треть больше!
Долго предаваться мечтам ему не дали. На сей раз французы уже не медлили. По нему сосредоточили огонь уже человек двадцать. Не по нему, конечно, - он-то позицию уже сменил. Но при таком плотном огне пули жужжали совсем близко. Совсем нехорошо. Да, с этими ему, пожалуй, не справиться. Кто-нибудь да подцепит…
И не сбежишь. Да и не хочется бежать-то! Набегались вон аж до Смоленска! Хватит! Этак рукосуи те пол-Расеи захватят, пока мы всё пятиться будем.
Вдруг в нём поднялось чувство какого-то гордого возбуждения. А-а, подумал, целый взвод на него на одного направили! И двигаются теперь сторожко, вон, останавливаются, ищут. Давайте, идите! Пусть я лягу, но и вас сколько-нито с собою заберу.
Он чувствовал себя как на деревенском празднике, когда идёшь стенка на стенку и нет желания больше, чем победить парней из соседнего села. Пущай знают хранчики, что не все на русской земле отступают, что и их найдется кому бить. Вона много ваших лежат уже! Я свою жизнь окупил. Да ещё возьму цену с вас, прихвачу кое-кого с собой, чтобы по дороге к Богу скучно не было.
Жалко только, с Марьей-искусницей увидеться не приведётся более. Зря ты, Маша, пророчила, что встретимся ещё.
И так ему горько стало, что эти вот цветастые мундиры не просто пришли на его землю, не просто хотят его убить, его – на его земле! А встали они, петухи французские, между ним и Марьею, между нею и им. Заслонили зазнобу его своими пушками. Своими выкриками бусурманскими её шёпот заглушили.
Так убивай же их скорей! – закричал внутри него будто чужой голос. Убей ещё хоть одного! Сколько раз увидишь – столько раз и убей!
И он стрелял. Менял позицию, отползал, перекатывался, перезаряжал оружие. И убивал. Не всех - не всегда пуля летела, куда он хотел. Но он наносил врагу зримое опустошение. На батарее, что была перед ним, царила уже не суета, а паника. Через реку хранцам было не перебраться, а тех, кто подходил близко к тому берегу, он безжалостно расстреливал. Одно лишь беспокоило его – заряды кончались. А из роты за всё время только один посыльный и приполз - приволок лядунку с порохом да зарядов.
Но покуда было чем стрелять, Прохор стрелял. Жестоко, холодно ухмылялся – и убивал. Даже когда против него развернули отдельно пушку, ослабив тем самым огневую силу батареи, он не переставал скалиться и стрелять. И когда пушка начала бить по нему ядрами, снося кусты и разбивая столетние ивы, он продолжал, сверкая белыми зубами на почерневшем от пороха лице, перебегать с места на место, тщательно выцеливать врага и убивать.
А потом наступила темнота…

* * *

Почему-то стало холодно. Стыло. Взвизгнула и сыпанула колючками в лицо метель. Но Прохор не удивился. Почему не удивился? Ведь август с утра был. Но он не удивился и тому, что не удивился. Как и тому, что куда-то идёт.
Поглубже надвинул кивер на брови. Не шапка меховая, конечно, но и шерстяное сукно лучше, чем ничего. Затянул подбородочный ремень. Ружья не было. Это почему-то тоже было неважно.
Метель хлестнула снова. И куда он идёт? Зачем? Приказ он выполнил. Какой? Неважно. Солдат идёт. Солдат всегда идёт. «Сту-упай!» Носок держи! Ладно, не вахт-парад. Привал солдату положен. Дневка.
Прохор сел в сугроб. Сразу стало как будто теплее. И метель осталась словно наверху. Он обхватил себя руками и прилёг на бок. Без него не уйдут. Савельич, ежели что, поднимет. Ох, хаживали тогда с Кутузовым в пятом годе! Подмётки начисто стёсывали…
Но не Савельич тряс его. Ох же ты! Марья! И была на ней почему-то понёва об одной ерге – как на старухе…
— Сейчас же вставай! — прямо в ухо кричала ему баба.
Прохор устало улыбнулся:
— Ах ты, моя сладкая… Не надо меня бу¬дить. Не поднимали ещё офицеры.
- Я, я тебя поднимаю! – трясла его Марья. – Ты до меня дойти должен! Конец твоему привалу, иди ко мне, я тебя жду! Ты отдохнёшь, а я? Я-то ведь не могу… Ты должен сам дойти!
Она ж говорила, что ещё увидимся, вспомнил Прохор. Может, и впрямь встать? Чем тут в сугробе помирать… ух, и сладка же она была!
Он поднялся на задеревеневшие ноги и пошёл. Но через некоторое время опять без сил лёг в сугроб. И опять увидел Марьино лицо. И опять встал и поплёлся. Он, кажется, знал, куда идти. Да и Марья шептала рядом: «Нам снег пройти. Снег пройти, а там и дома. Пройди, милый, я жду тебя».
И он прошёл. Зима вдруг кончилась. И за последним порывом метели вдруг та барская усадьба с тем опустелым подворьем, где они миловались тогда. И Прохор знал почему-то, что тут и есть теперь дом его. Что уступил кто-то наверху кавалеру и отставному увечному унтеру, и пришло дозволение жить ему с Марьей…

* * *

«Русские стрелки рассыпались по садам и в одиночку били в наступающую густую французскую цепь и в прислугу французской артиллерии. Русские не хотели оттуда уходить ни за что, хотя, конечно, знали о неминуемой близкой смерти. В особенности между этими стрелками выделился своей храбростью и стойкостью один русский егерь, поместившийся как раз против нас, на самом берегу, за ивами, и которого мы не могли заставить молчать ни сосредоточенным против него ружейным огнём, ни даже действием одного специально против него назначенного орудия, разбившего все деревья, из-за которых он действовал. Но он всё не унимался и замолчал только к ночи. А когда на другой день по переходе на правый берег мы заглянули из любопытства на эту достопамятную позицию русского стрелка, то в груде искалеченных и расщеплённых деревьев увидали распростертого ниц и убитого ядром нашего противника, унтер-офицера егерского полка, мужественно павшего здесь на своём посту».
 
Tags: Худлит
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments