Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Третья новелла о любви

Море неотвратимо приближалось.
Потухающими глазами лётчик ещё видел, как оно стремительно падало на него, бирюзово-синее, огромное, с белыми ниточками барашков на волнах. Но он больше ничего не ощущал, кроме плещущейся в каждой клеточке тела боли. И уже не понимал, что каждый метр и каждая секунда этого падения неумолимо приближают его к смерти. Вражеский истребитель, внезапно вывалившийся откуда-то сверху, распо¬лосовал его самолёт несколькими длинными очередями. Разорвав одной из них и живое тело пилота.
И всё сразу кончилось в бескрайнем небе, прочерченном дымным следом горящей машины, уносящей в небытие беспомощного, окровавленного, раздираемого болью человека…

* * *

«19 мая на Керченском направлении происходили воздушные бои, в одном из которых участвовал Ваш сын. Было сбито четыре вражеских самолёта и два наших, в том числе самолет Вашего сына…»

* * *

Дорога от Шахуни почти не запомнилась - так слились между собой про¬бегающие с обеих сторон поезда степи, серое, моросящее мелким дождём небо, гуд и стук колес.
Первое время Шурка лишь отсыпался. Вволю, с наслаждением, впервые с начала войны, когда и без того строгий быт лётного училища ещё больше посуровел. Спать, спать сладко и безмятежно, прерываясь лишь на еду и перекур! Спать сколько влезет, зная, что никто не поднимет тебя через короткие четыре часа на пост, не сдёрнет с койки сигналом тревоги, не крикнет: «Подъём!», «Становись!», «На зарядку, форма одежды номер один!» Всегда было удачей проспать свои восемь ча¬сов — если не стоял в наряде или карауле, если не было работ, если не грузил дрова – почему-то всегда по ночам. И потому за блаженством теперешнего отдыха как-то даже забылись другие радости последних дней.
А они были! Программа обучения подошла, наконец, к долгожданному завершению, и курсантам объявили, что через несколько дней их напра¬вят на фронт. Исполнялось главное желание, владевшее многими с начала войны.
Во-вторых, выдали новую форму взамен порыжевших от солнца и пота гимнастерок. Она была великолепна – настоящая, лётного состава, как у офицеров. К тому же повезло: уда¬лось получить обмундирование точно по размеру, а вместо слиш¬ком большой пилотки он просто стянул другую у старшины за спиной. Форма ладно облегала фигуру, и в ней Шурка казался себе вполне грозным асом. Конечно, картину портили сержантские треугольники, а не лейтенантские кубики в петлицах. Но как раз этот недостаток Шурка и намеревался быстренько исправить в действующей армии.
Наконец, напоследок даже был обед — по полной фронтовой норме, как го¬ворили. А после него все получили фотографии, которые начальство, похо¬же, специально попридержало до этого дня. Шурка сфотографировался дважды. Ту, где они сняты все вместе с ребятами, отослал домой. А другую, где он в лётном шлеме и комбинезоне решительно смотрел в небо, и которую счи¬тал лучшей, намеревался пока сохранить, подарить первой девчонке, с которой по¬знакомится в Москве.
И главная радость: по какой-то причине - возможно, за отличные успехи в лётной подготовке – его с несколькими курсантами командировали в Москву. Где то ли формируется какая-то особая часть, то ли дадут какое-то отдельное назначение. И Шурке уже обещали увольнение на сутки, чтобы он мог повидаться с матерью, отцом и братьями!
Шурка давно-давно не был дома. Призвали его ещё до войны, в сороковом году, почти сразу после школы. И он оказался единственным из всех пацанов с Толмачёвки и окрестностей, кто попал в лётное училище. Рвались-то многие...
Теперь уж все, наверное, воюют. Мать писала, что забрали весь двад¬цать четвёртый год с Толмачёвских переулков, с Пыжевского, Старомонетного, с Полянки и Кадашевки, а Сенька Клецков погиб под Киевом в прошлом году, а оба брата Моховых, старые враги мальчишеских лет из дома девять, пропали без вести в марте. Мать прямо не писала, но явно радовалась, что пока хоть он, Шурка, не на фронте.
Ну что ж, теперь его черёд. Сердце со сладким страхом сжималось в ожидании новой жизни, боёв, испытаний. И, конечно же, побед над фашистскими асами! Здорово было бы даже заработать какой-нибудь орден, хотя бы медаль! Вот появился бы он в родном переулке после победы! В красивой лётной форме, с орденом, с нашивками за ранения!
Он не поехал бы домой на трамвае до Пятницкой. А так бы и отправился с вокзала пешком по Москве. Прошёл бы по Горького, вышел на Красную площадь и если бы вдруг повезло, увидел, как проезжает в Кремль Сталин. Серёжка же Плотников видел, pacсказывал...
А потом бы медленно двинулся по Васильевскому спуску до моста, постоял бы немного там, посмотрел на Москва-реку и Кремль. И девушки проходящие оглядывались бы на него, желая познакомиться…
Потом пере¬шёл бы через Канаву и двинулся бы по набережной к Якиманке. Затем свернул бы налево, в Старомонетный, чтобы увидеть свою школу. Там, конечно, все упали бы: как же, Шурка Цыганов вернулся домой героическим лётчиком, фронтовиком, с орденами на широкой груди, в шикарной лётной форме и с мужественным шрамиком на левой брови!
Место для шрамика он уже присмотрел...
А потом... Он медленно пройдёт мимо «Карлуши», где опять будут кру¬тить кино... мимо садика, где бабка Настя всегда кормит голубей... подойдёт к двухэтажному старому дому, остановится на минуту возле тяжёлой двери с прорезью для почты... Медленно вставит ключ в замок - ключ Шурка специально берёг. Под¬нимется по тёмной лестнице с покатыми ступеньками. Мимо комнаты Ильи-глобусника, мимо тёмного чулана - на второй этаж... Тихо-тихо постучит в дверь с цифрой «1»...
Шурка предавался этим сладким мечтам, когда спать уже невмочь, и он просто лежал на жёсткой полке, тихо улыбаясь в потолок.
Он не знал ещё, что война продлится гораздо дольше, чем он полагает, что будут ещё Сталинград и Курск, Висла и Днепр… И прежде всего случится Керчь… Что оба его брата, едва достигнув семнадцати, тоже пойдут на фронт, а отец будет дневать и ночевать на своём заводе, выбираясь домой раз-два в неделю. Что больше чем две трети его друзей и однокашников никогда больше не вернутся в свои замоскворецкие переулки...
Ничего этого Шурка не знал, и поэтому улыбался сейчас будущему счастью, закинув руки за голову и покачиваясь вместе с вагоном.
Шурка ехал домой…

* * *

- Послушай, зачем ты делаешь вид, что не узнаёшь меня? Это некраси¬во... Недостойно тебя.
Шурка оглянулся в недоумении.
Вообще говоря, он никакого вида вовсе не делал. Он просто шёл к дому, старательно переходя на строевой шаг перед встречными офицерами и отдавая им честь: глупо было бы попасть в комендатуру в такой день. Шёл не так, как планировал – не от Белорусского и не героем, а от близкого Павелецкого и пока ещё только сержантом с предписанием явиться на следующий день по такому-то адресу. И погружённый в предвкушение дома и процесс раннего обнаружения офицеров, он действительно почти не обращал внимания на гражданских.
От неожиданности Шурка едва не вскинул ладонь к пилотке, но опомнился и лишь недоуменно воззрился на девушку, сказавшую эту фразу. Лицо было знакомым. Но что, откуда?
Девушка не стала дожидаться, пока его воспоминания обретут плоть. Она отвернулась и торопливо пошла, едва не побежала вперёд, к Климентовскому.
Секунду Шурка стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то ему показалось...
В конце концов, он её просто не успел разглядеть…
Догнал девушку уже через десяток шагов, грубовато схватил за руку и повернул к себе. Та устало глянула на него, тяжело подняв веки.
- Аня? – сами проговорили губы. – Аня… Я действительно тебя не узнал. Отвлёкся…
Девушка слабо улыбнулась:
- Уже не важно...
- Подожди, подожди, - торопясь, проговорил Шурка. - Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал кого увидеть! Я знаю, что это ты, но…
Аня молча наблюдала за борьбой на его лице, не делая по¬пыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. Шурка еще что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и всё напряженнее всматривался в её глаза. Боль её, казалось, стала проникать в его душу. Медленно, мучительно, тяжко начало просту¬пать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В «тёмную комнату».
Аня.
Тогда у неё были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне сбило его.
В памяти отчего-то они отложились золотистыми. Длинные, очень длинные. Тогда, когда она как-то распустила косу…
Вот только потом эта нелепая ссора в Парке Культуры. Господи, теперь уже и причину не вспомнить! А это уже весна, за ней – выпуск, призыв, училище, новая жизнь, новые дела. И саратовские девчонки…
Все это промелькнуло у него в голове в одну секунду.
- Аня!
Какой-то мужичок досадливо толкнул Шурку, чтобы не загораживал дороги. Тот глянул на него, не заметив.
- Аня…
Что было потом? Обрывки.
Солнце, как желтый мячик. Небо. Серая вода Москва-реки.
«Поехали в Парк Культуры?»
«Для чего?»
«А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?»
«Мне было плохо».
«А я обиделся. Дурак».
Май, солнце, лужи на асфальте.
«Тогда тоже был май».
«Не вспоминай больше об этом».
Свет, радость…
Эх, люди, ничего-то вы не знаете! Волнуетесь, спешите куда-то, бежите за трамваями. Хотите, одарю всех своей радостью?
Губы не хотят слушаться, расползаются в глупую улыбку.
«Давай не поедем туда».
«Почему?»
«Не хочу. Там было плохо тогда».
«Мы встанем на том же месте и проклянём его».
«Поздно. Столько времени…»
«Мы можем вернуться. И начать снова».
«Там закрыто. Война».
«Да. Мне завтра на фронт…»
Испуганный взгляд.
«Уже завтра?»
«Да».
«Идём», - проговорила она.
Зарывшийся в зелени домик. Нависающие над ним купола какой-то церкви…
«Соседей нет. На заводе».
«А ты?»
Глупо спросил.
Она пожала плечами. Он не видел, но почувствовал этот жест.
«До завтра свободна».
Сердце Шурки забилось. Это значит…
Анна затаённо улыбалась, глядя на него.
Шурка взял её за руку. Или она сама протянула – он уже не соображал. Тёплая ладошка легла ему на глаза.
Все замерло.
«Ань», - глухо позвал он.
«Ты нашёл, наконец, что сказать мне?» - отозвалась она.
Пауза.
«Я помнил. Всё это время. Просто спрятал».
«Ты помнил – что?»
«Ты не вернёшься, сказала ты тогда».
«Но мы с тобою увидимся, сказала я тогда тоже».
«Да. Ты сказала так...»
Она сняла ладонь с его глаз.
«Я побежал тогда за тобой. Я быстро остыл. И побежал искать тебя. Но не нашёл. Хотел подойти на следующий день. Но подумал, что так лучше. У меня уже повестка была…»
Её ладошка погладила его по щеке.
«Закрой глаза».
Слышно было как она встала. Затем послышался шорох платья. Сердце Шурки замерло. Несколько невероятно долгих секунд он выдерживал характер, но потом глаза открылись сами.
Она стояла на фоне окна, отстёгивая чулок от какой-то своей женской штучки. Больше на ней ничего не было. И это было так огромно, немыслимо и прекрасно, что он едва не застонал.
Она положила руки ему на плечи.
«Мы не могли с тобою не увидеться. Мы с тобою всегда видимся перед…»
Казалось, она оборвала себя.
«Мы скоро увидимся», - сказала она после паузы.
Шурка не успел удивиться. Его губы уже оказались в жарком кольце. И слов больше не было.
Только пузатый купол церкви в окне потихоньку погружался в сиреневую тьму…

Tags: Худлит
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments