Александр Пересвет (a_pereswet) wrote,
Александр Пересвет
a_pereswet

Я родился в СССР

"Я родился в СССР"
[info]proshloe:


Эпизоды детства. 70-ые, ч.2

Мне пять лет. Лето, суббота, солнце шпарит. Мы с бабушкой пошли гулять, и заодно по магазинам. От Детского парка в Филях, около которого мы жили, дошли почти до метро «Филевский парк». Остановились отдохнуть на какой-то дворовой детской площадке. Бабушка сидит на синей, потрескавшейся от старости лавочке, из черной дерматиновой сумки достала вязание, быстро шевелит спицами. Я качаюсь на качелях. Отталкиваюсь, лечу вверх, подняв голову к небу и мечтая подняться еще выше, потом качели замирают в высшей точке и «у-у-у-у-х!» - вниз, как в пропасть. Мне и страшно, и как-то щекотно внутри. Качели потихоньку останавливаются, и я вижу мальчика, стоящего рядом. У него смоляные волосы, темные, очень глубокие глаза. Он смотрит на меня, и в его глазах я замечаю то, что не понимаю, чего никогда не видела, но то, что почему-то меня заставляет смеяться безо всякого повода. «Как тебя зовут?» - спрашивает он. Я раскачиваюсь на качелях все сильнее, сердце стучит так, что отдается по всему телу, мне хочется, чтобы то непонятное, что есть в его взгляде, усилилось, расцвело еще сильнее. И я отвечаю: «Мальвина». Мне кажется, что девочка, которая так качается на качелях и на которую так смотрят, не может быть банальной Светой, только Мальвиной. Я зажмуриваю глаза, а когда открываю, вижу удаляющуюся спину. Вот, мальчик оборачивается, я ищу его тот самый непонятный взгляд, но его нет, глаза его совершенно обычны, он демонстративно крутит пальцем у виска, опять отворачивается и уходит.

***

Однажды моя бабушка изменила моему дедушке. Правда, они тогда еще не были бабушкой и дедушкой, а были просто женой и мужем, Марфой и Иваном. Они жили в подвальной коммуналке недалеко от центра Москвы. Дед работал на заводе мастером, бабушка занималась домой и семьей. Она очень любила мужа, родила от него к тому моменту троих детей и не собиралась останавливаться на достигнутом. Дед же жил работой, ежевечерними матчами по футболу во дворе и игрой на аккордеоне. Однажды дед, выйдя как всегда во двор, уже после работы и футбола, чтобы посидеть на лавочке и поаккомпанировать дворовым танцам, не устоял перед предложением перекинуться в картишки. За ночь он спустил все: аккордеон, полученную на днях зарплату, свои часы, бабушкины сережки, патефон, пятьдесят пластинок к нему, ножную швейную машинку - то есть, все то немногое ценное, что у них было. С горя дед запил и исчез из дома на три дня. Сначала бабушка плакала, когда из комнаты выносили все ее сокровища, потом искала мужа, чтобы посмотреть ему в глаза, потом не спала ночи напролет, сходя с ума от переживаний за него, под конец разозлилась и решила отомстить. Дождавшись, когда жители коммуналки утихомирятся и заснут, она постучалась в дверь к соседу - одинокому мужику, всегда смотревшему на нее сальным, похотливым взглядом. Сосед ничуть не удивился, а после быстрого незатейливого «траха» предложил бабушке развестись с мужем, отослать детей бабкам в деревню, выйти замуж за него и объединить две их комнаты. Через час, морщась от гадливости, она вернулась к детям, а к утру возвратился смирный, виноватящийся муж. Скандала не было: дед и так чувствовал себя преступником, бабушке тоже было не по себе. Жизнь потекла в привычном русле.

Через год началась война, деда на фронт не пустили: его завод делал самолеты, и нужны были рабочие руки. А в октябре 1941-го его арестовали. Бабушка бегала по кабинетам, пытаясь выяснить прегрешения мужа, его будущее - хоть что-нибудь. В одном кабинете ее пожалели и показали написанный на деда донос о том, что, мол, такой-то, находясь у себя в комнате в обществе жены и трех малолетних детей, ежевечерне молится о скорой победе фашистских захватчиков. Подписи не было, но почерк бабушка узнала сразу: именно таким почерком пишет графики уборки помещений в квартире их сосед - тот самый, с которым она мстила деду.

Вернувшись домой, бабушка спокойно прошла на кухню, взяла бутыль с керосином, плеснула на соседскую дверь, бросила зажженную спичку и ушла в свою комнату собирать детей и мешок с вещами. Пожар заметили не сразу, квартира была пуста - за это время бабушка успела вместе с детьми добраться до вокзала, чтобы уехать к свекрови в деревню. Сосед сильно обгорел, но кроме его комнаты и туалета, который находился рядом, к счастью, больше ничего не сгорело. Соседа отправили в больницу, а оттуда на фронт, где он и погиб.

В 1943-ем бабушка вернулась в Москву, их комнату за это время так никому и не отдали. В 1945-ом выпустили деда, со вшами, туберкулезом и справкой об освобождении. Суда и приговора так и не было. Никаких документов о судимости тоже.

После этого Иван и Марфа прожили вместе еще сорок пять лет, родили еще двоих детей, вырастили четверых внуков. Потом дед умер. Через пять лет, день в день, бабушка. На кладбище они лежат рядышком, над их могилами стоит памятник, один на двоих.

***

Это мне только кажется или действительно в нашем поколении, в отличие от поколения наших родителей, родственные связи уже не так важны и не так вписаны в нашу жизнь?

Помню из детства, как меня таскали по вечерам гулять в Филевский парк. Все мои друзья оставались во дворе, играя в увлекательные игры, а я плелась вслед за мамой и бабушкой по Зеленой дорожке и слушала их разговоры. Говорили они, как правило, о родственниках, о событиях в их жизни, о сложных отношениях между ними и т.д. Мама и бабушка легко ориентировались в целом сонме дядюшек, тетушек, двоюродных и троюродных братьев и сестер, шуринов, невесток, золовок, тещ и свекровей. Когда к нам в дом приходили гости, чаще всего, бабушкины уже взрослые сыновья вместе со своими женами и детьми (то есть как раз мои тети-дяди, сестры-братья), за столом так же часто поднимались темы родственных связей, проблем и радостей в семье у Г…вых или С…ных. И все взрослые, сидящие за столом, были всегда в курсе, о ком идет речь, знали, кто на ком женат, у кого как зовут детей, кто пришел из армии, а кто развелся.

И вот мы. Я могу назвать по именам всего лишь семь-восемь своих родственников, мало чего о них знаю, а общаться - вообще даже в голову не приходит. Муж назовет, дай Бог, четверых людей из их рода. Но родственников у нас же намного больше!

И, честно говоря, я не считаю эту ситуацию нормальной: хотя, сколько бы я ни говорила, что главное - не кровь, а близость людей, основанная на других принципах, я лукавлю, потому что с каждым годом все больше и больше мне нехватает тех самых тетушек и дядюшек, кузенов и кузин, которых можно было бы пригласить в гости, с которыми можно было бы часами обсуждать дела в родственных семьях, которые хоть немного, но похожи на тебя, потому что кровь-то у нас одна на всех. Есть в этом что-то... правильное.

***

Когда я была ребенком и жила с бабушкой, каждый год летом мы с ней ездили на могилку. В могилке этой лежали люди, которых я знала плохо или не знала совсем, но они были дороги бабушке. Ее старшая сестра - тетя Маня, которая в шестнадцать лет взвалила на себя все хозяйство после смерти родителей и воспитывала всех младших братьев и сестер одна; дядя Тимоша, муж тети Мани, который ненавидел весь мир, кроме жены и сыновей. Однажды он в тридцатиградусный мороз выгнал на улицу сестру жены, еще девчонку, за то, что она использовала воду, приготовленную для уборки, и вымыла голову. Так, с мокрыми волосами, он ее на мороз и выгнал. Мою бабушку. Еще в той могиле нашли последний приют сыновья тети Мани и дяди Тимоши - Саша и Алеша, близнецы, которые прожили всего шестнадцать лет и умерли во время войны от какой-то болезни, скосившей их обоих за неделю. Они обосновались в могилке первыми, за ними – их отец, погибший во время войны (его прах привезли и положили к сыновьям уже намного позже), потом мать.

Уже с утра в день посещения кладбища бабушка становилась сама не своя: она все больше молчала, не улыбалась, не слышала того, что происходит вокруг, полностью погружаясь в свои мысли, двигалась непривычно медленно и даже как-то торжественно. Сначала мы с бабушкой собирались: мылись, одевались во все чистое, бабушка покрывала свою абсолютно седую голову черным платком, такую же косынку повязывала и мне. В сумку клался завернутый в газетку веник, яблоко, стеклянная плоская фляжка с водкой, порезанный кусочками черный хлеб. Мы, не спеша и не разговаривая, шли к метро, доезжали до «Улицы 1905 года», потом шли пешком до Ваганьковского кладбища, на котором всегда было тихо, пустынно, только вороны перекаркивались и листва на липах шумела. Тогда еще не было там никакого памятника Высоцкому, никаких туристических групп и паломников к могилам великих. Непременно заходили в храм, бабушка молилась и ставила свечи, я просто глазела вокруг. До могилки путь был сложный: за этим деревом свернуть, отсчитать четыре оградки, уйти налево, до могилы с памятником, потом направо, и вот, уже пришли. Скрипела дверца ограды, бабушка заходила, вставала на колени и целовала землю. Потом долго молчала, ведя какой-то внутренний диалог с сестрой. У меня была обязанность: собрать все упавшие с деревьев ветки, сухие цветы, отнести в мусорную кучу. Бабушка же тщательно выметала все остальное. Потом она доставала фляжку, разливала водку по четырем стопкам, которые навсегда были вкопаны в землю. Каждую стопку накрывала кусочком хлеба. Мне давала яблоко. А сама вставала перед могилами, крестилась и долго-долго смотрела на плиту с фотографиями всех похороненных. Когда у меня яблоко кончалось, бабушка убирала в сумку веник, решительно отворачивалась от могил, и мы уходили. Стоило нам выйти за кладбищенские ворота, бабушка снимала с головы платок, с меня косынку и, неожиданно повеселев, говорила: «Маньку с ребятами накормили, пошли, что ли, пироги печь?» И мы ехали домой печь пироги, по дороге разговаривая, смеясь, поедая мороженое. Бабушка делалась беззаботной, легкой, смешливой, то есть самой собой. Ее как будто что-то отпускало, как будто огромный камень падал с ее сердца.

За месяц до своей смерти, уже совсем больная и живущая в своем мире, не помнящая нас всех, однажды утром бабушка встала с постели, дошла до ванны, приняла душ, покрыла голову черным платком, положила в сумку веник, взяла меня за руку и сказала: «Пора и на могилку». И мы поехали. Зашли в храм, я помолилась и поставила свечки, бабушка же просто крутила головой, как будто видя все окружающее впервые. Дошли до могилки, почти не заблудившись. Могильные плиты наполовину ушли в землю, оградка вся проржавела, дорожка заросла крапивой и лебедой. Я разлила водку по еще сохранившимся, но совсем грязным стопкам, накрыла каждую кусочком черного хлеба, а бабушке дала яблоко. Бабушка молчала, я тоже ничего не говорила, только лишь, когда мы уходили, она повернулась к портрету сестры и сказала: «Мань, я скоро». На выходе за ворота бабушка сняла платок с головы, повернулась, посмотрела мне в лицо и прошептала: «Прости внученька, но пирогов сегодня не будет». Через месяц она умерла, так ни разу больше меня и не узнав, ни разу не вспомнив ни про Маню, ни про могилку, ни про пироги.

***

Бабушка с дедом поженились в 1925 году. В деревне Ласково Рязанской области. И почти сразу после свадьбы дед уехал в Москву наниматься в рабочие на завод им. Хруничева. Через год он получил от завода комнату в коммунальном подвале, 11 квадратных метров, и забрал бабушку к себе. Первым предметом мебели, который появился в их комнате, был старый сундук, который бабушка привезла из деревни. Они на нем вдвоем спали, зачинали детей, в нем хранили вещи и какую-никакую утварь. Бабушка пошла работать в котельную. Денег было совсем мало, но с каждой зарплаты они пытались купить что-то для своего дома: стул или кастрюлю, ведро или чашки. Продукты хранили зимой в авоське за окном, летом - в вентиляционной трубе. Потихоньку комната приобретала жилой вид: появились стол, кровать, два стула, шифоньер. К рождению второго сына бабушка с дедом решили, что теперь у них есть все необходимое. И буквально за день до родов, взяв часть дедушкиной зарплаты, бабушка отправилась в магазин и впервые в своей жизни купила предмет роскоши - фарфорового белого слона от ЛФЗ. Для него дед выпилил полочку, повесил на стену, бабушка накрыла ее кружевной салфеткой и поставила слона сверху. В этот день, 14 марта 1932 года они думали, что все самое тяжелое уже позади, что, если уж они начали не просто обставлять, а украшать свой дом, то дальше их ждет счастье, благополучие и спокойная, размеренная жизнь. И, конечно, они и подумать не могли, что вскоре умрет их первенец, потом начнется война, дед окажется по доносу в тюрьме, будут болеть четверо маленьких детей, постоянно недоедая во время войны... Это все будет потом, а пока, 14 марта 1932-го они счастливы, сидят, обнявшись на старом скрипучем сундуке, и смотрят на белого, роскошного, ушастого слона.

***

За одним окном в нашей старой филевской квартире летом в ящиках бабушка выращивала помидоры и клубнику. Каждое утро начиналось с того, что я еще босая, лохматая и толком не проснувшаяся бежала к окну в бабушкиной комнате посмотреть, как там наш огород. Помню маленькие бурые помидорчики, которые бабушка снимала с куста и прятала в шифоньер под постельное белье «дозревать». А еще помню несколько ягодок ароматной, сладчайшей клубники, которые доставались все мне, и только у меня было право угостить кого-то еще.

А в другое окно в той же бабушкиной комнате в мае и в июне впускали липу. Когда становилось тепло, распахивали окно, и в комнату врывались липовые ветки с маленькими бело-желтыми цветочками и сильным медовым ароматом. Я часто стояла под этими ветками, листики щекотали мне уши, запах вползал куда-то глубоко внутрь меня, заставляя сжиматься сердце. Часто я мечтала, как вот еще чуть-чуть подрасту и смогу по ветке с подоконника добраться до липового ствола и по нему подняться на самый верх дерева, откуда увижу весь мир. Однажды я предприняла попытку, я уже сидела на карнизе, свесив ноги наружу, и примеривалась к ветке, как в комнату вошла бабушка, спокойно и молча подошла, схватила меня за плечи и дернула к себе. А вечером дед, высунувшись опасно из окна, отпиливал ветку. А я плакала. И бабушка плакала.

В моей комнате были темные, плотные шторы, которыми всегда на ночь занавешивали окно. Я дожидалась, пока все уйдут, потом тихо вставала с постели и ныряла в свое убежище, на подоконник. От комнаты меня отделяла стена штор, а через окно я видела соседние дома, много неба, верхушки деревьев, и мне казалось, что я сейчас принадлежу этому внешнему миру, а не дому. Часто я так и засыпала: свернувшись калачиком на подоконнике, уткнувшись лбом в холодное стекло.

Кухонное окно выходило на соседний дом, до него нас отделяло метров двадцать, не больше. Ровно напротив нашего окна было другое, чужое, принадлежащее другому дому. Вечером, когда там зажигали свет, мне было хорошо видно, как там ходит, садится, читает книгу, пьет чай красивая женщина. Я часами сидела за столом, рисовала, поглядывая на чужое окно. Иногда в голове сами придумывались истории про эту женщину, про то, почему она всегда одна, про то, что делает она, когда в ее окне не горит свет, и мне ее не видно, про трагедии и горести ее жизни. То я представляла ее шпионкой, вынужденной проводить всю жизнь в одиночестве, чтобы не подвергать близких опасности, то она казалась мне жертвой большой несчастной любви, то страдающей матерью, у которой погиб ребенок. Я привыкла к ней, к ее длинным прямым волосам, цветастым халатам, привычке теребить себя за бровь, когда она думала или читала. Она стала частью моего мира, вполне понятной и определенной. Однажды я встретила ее во дворе, она шла под руку с мужчиной, смеялась, прижималась к нему. Мне стало обидно настолько, что я чуть было не подбежала и не выкрикнула ей в лицо: «Как ты можешь!? Ведь ты должна быть всегда одна и страдать! Я же все знаю про тебя!» Но я не подбежала, а в ее окно старалась больше не смотреть.

Потом детство кончилось, в нем же осталась и филевская квартира с моими окнами. Меня забрали родители в новый дом, в новый район, в котором наш дом был последним домом Москвы. Я смотрела в окно и видела пустыри, заросшие аптекарской ромашкой, за ними яблоневые сады, а за ними леса, леса, леса. И опять я придумывала. На этот раз истории о том, как вон в том лесу стоит избушка, в которой живет седовласый, длиннобородый старик. У него есть ночной колпак и длинная сорочка. А еще подзорная труба. Он смотрит в нее на меня, даже тогда, когда меня нет у окна, дома. Он видит меня всегда. Он живет для того, чтобы видеть все, что происходит со мной, и в самую страшную минуту он сможет вмешаться и спасти меня от опасности. Но только один раз, именно тогда, когда опасность будет самой серьезной. Поэтому я ничего не боялась, зная, что есть вон в том лесочке старик, который не допустит беды.

А потом я стала смотреть на чужие окна. Чаще всего я видела лишь люстру под потолком, цветы на подоконнике и узор занавесок. Из каких-то окон лился на землю теплый желтый свет, из каких-то - мурашковый, голубой, из других - пьяняще-красный. Можно было смотреть на прямоугольники света и то нежиться в уюте, то подрагивать от холода, то сладко замирать от неосознанных желаний.

Однажды вечером, зимой, я сидела на лавочке в чужом дворе и ждала свою первую любовь, вернее, героя своей первой любви. Он задерживался, да и не знал, что я вдруг собралась, вылетела из дома, приехала в его двор, чтобы просто его увидеть. Я ждала долго, у меня не было уверенности, что он вообще придет сегодня. Но мне не хотелось уходить. Поэтому я смотрела на дом перед собой и гадала на окнах. Сначала я решила, что если светящихся окон в доме будет четное количество, то Он непременно скоро войдет во двор. Но сосчитать было невозможно: какие-то окна зажигались, какие-то гасли. Поэтому я изменила условие, и договорилась сама с собой о том, что надо выбрать какое-нибудь темное окно и засечь время. Если оно загорится за, положим, ближайшие десять минут, то я скоро Его увижу. Я выбрала окно, загадала время, и все получилось. Окно зажглось, и почти сразу я услышала за спиной знакомые шаги. С тех пор, когда мне надо получить ответ на какой-то непростой вопрос, я выхожу на улицу, сажусь на скамейку, выбираю окно и загадываю на него. Иногда ответ сам приходит в голову, пока я смотрю на темный прямоугольник в ожидании света.

А теперь у меня есть окна своего дома. Когда ночью возвращаешься домой, вокруг полный мрак, есть звезды на небе и розовый свет окна моего дома, на который я иду, который всегда указывает мне дорогу. А там, в этом розовом приглушенном свете спят мои дети, причмочкивая или посапывая, наполняя мой дом теплом, покоем и счастьем.

(С) Светлана Рухлинская (Лаврентьева) 2003-2009 гг.
Tags: Я родился в СССР
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments